Глава 16.

Господи, как же ужасно быстро прошло время.

Я смотрю на своё отражение в зеркале и громко выдыхаю.

Свадебное платье, которое я сама выбрала, теперь, кажется, до жути громоздким и тяжёлым.

Ещё недавно оно казалось моим тайным оружием — неприступной крепостью, в которой Кафаров точно не сможет до меня добраться. Но сегодня? Сегодня это скорее клетка, из которой даже шагнуть страшно.

Корсет стягивает так, что я еле дышу. Пышная юбка с десятками подъюбников будто держит меня в кольце обороны. Идеально, правда? Вот только я сама в этом кольце и оказалась.

Длиннющая фата тянет волосы, и я едва не шиплю на себя в отражении. Словно специально выбрала такую, чтобы мучиться.

А нижнее бельё под платьем… Я закатываю глаза. Паника нарастает. Там столько всего, что я даже представить не могу, как справлюсь с самыми базовыми вещами. Застёжки, ленточки, крючки — целая оборонительная система, которой позавидует любая крепость.

Хотя, честно говоря, с таким платьем я даже в дамской кабинке не помещусь. Представляю картину: я сражаюсь с юбками, фата застревает цепляюсь за дверь. Прекрасная невеста, мать её!

Я закрываю глаза, вдыхаю глубже. Внутри ком — злость, паника и странное ощущение нереальности. Вчера ещё я бодро шутила про традиции и корсеты. А сегодня стою и понимаю: это уже не игра. Всё слишком близко. Слишком реально.

Я очень бы хотела устроить побег. Прямо сейчас. Как та актриса в знаменитом фильме — босиком, с фатой, развевающейся за спиной, и с отчаянным блеском в глазах. Только вот мне такая роскошь непозволительна. Мой «дракон» слишком близко и точно не даст вырваться.

Дверь в комнату распахивается без стука, и на пороге появляется Кафаров. Наглец. Даже не постучал.

— Ты нарушаешь традицию! — взвизгиваю, обхватывая себя руками, словно могу прикрыться от его взгляда.

Он скалится так, что мне в стену хочется вжаться, будто там внезапно образуется спасительный выход.

— Шикарно, — протягивает он, прищурив глаза. — Предполагаю, что в выборе этого… шедевра, — он кивает в сторону платья, — присутствовала логика?

Бровь взлетает вверх, а в голосе столько сарказма, что у меня челюсти сводит. Укусить бы его за этот тон!

— Конечно, — отвечаю я ядовито, поднимая подбородок. — Именно такое платье я рисовала в своём маленьком детском альбомчике, когда была ребёнком. Раз уж за прекрасного принца мне выйти не судьба, то хоть свою мечту воплощу в реальность.

Уголки губ Марата кривятся, и в его взгляде вспыхивает опасное веселье.

— Прекрасного принца, значит, не судьба? — он делает шаг ближе, и воздух в комнате становится тяжелее. — Зато судьба — за чудовище, да, галчонок?

Я закатываю глаза, хотя внутри дрожу.

— Ну так ты сам эту роль выбрал, — шепчу, упрямо глядя ему в глаза.

Он подходит ближе, так что воздух между нами густеет, как перед грозой. Я инстинктивно делаю шаг назад, но поздно — Марат дёргает меня на себя так резко, что на секунду, кажется, будто всех этих тысячи подъюбников и правда не существует. Я врезаюсь в его грудь, и платье, каким бы громоздким оно ни было, совершенно не спасает.

— Для того, что я собираюсь сделать с тобой ночью, — его голос обжигает ухо, низкий, хриплый, с той самой хищной усмешкой, — мне не помешает ни твоё платье, которое больше напоминает безвкусный огромный торт на дешёвой свадьбе, ни твоё желание спетлять от супружеских обязанностей, галчонок.

Я замираю, а потом резко поднимаю подбородок, всхлипываю от злости и всё же бросаю в ответ:

— Ты забыл одну маленькую детальку, Кафаров. Ты ко мне не прикоснёшься, пока не покажешь все справки от…

И тут же захлопываю рот, так же быстро, как открыла. Потому что Марат, будто только и ждал этого, поднимает руку. В ней — папка. Чёртова папка.

— Здесь есть всё, галчонок, — его глаза сверкают опасным торжеством. Он чуть встряхивает папку, и листы внутри хрустят, как приговор. — Ценишь то, как сильно я хочу поставить тебя раком?

Я сглатываю, чувствую, как в груди поднимается волна паники, смешанной с бешенством.

— Ты… ты ненормальный, — шиплю, цепляясь пальцами за пышную юбку, будто она может стать щитом. — Это вообще не романтика, это медицинский терроризм!

Марат скалится, его пальцы ещё крепче сжимают мою талию, и он наклоняется ближе, так что дыхание обжигает щёку.

— Романтику оставим для дешёвых сказочек, галчонок. А у нас — честные правила игры. Ты хотела справки? Вот они. Теперь твоя очередь выполнять свои обещания.

Я упрямо прищуриваюсь, хоть внутри всё дрожит от этой его звериной уверенности.

— А вдруг поддельные? — выпаливаю я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, но выходит хрипловато. — В наше время такую хрень хоть на рынке напечатают.

Марат усмехается, медленно, так, что по спине пробегает холодок.

— Галчонок, если бы я захотел подделку, я бы сам её нарисовал. Но тут всё настоящее. — Он постукивает пальцем по папке, словно дразнит. — И поверь, я слишком хочу трахнуть тебя легально, чтобы играться в фальшивки.

Я давлюсь воздухом, вцепляюсь пальцами в юбку, будто сейчас задушу собственное платье.

— Ты… ты чудовище, — сквозь зубы выдыхаю. — Даже в сказках дракон хотя бы предлагал героине выбор.

— Заметь, условия выставила ты, я лишь всё честно выполняю, — хмыкает Марат, снова наклоняясь ближе.

— Какая честь — лечь в постель с мужчиной, который гордится папкой с анализами. Ты романтик года, Кафаров. Цветы и свечи явно для слабаков.

Его пальцы резко впиваются мне в талию, и я вздрагиваю, но он не даёт отшатнуться.

— Цветы завянут, свечи погаснут, а ты, галчонок, — останешься. — Его голос становится ниже, почти шёпотом, но в нём столько хищного удовольствия, что внутри всё выворачивает. — И поверь, после брачной ночи ты уже не будешь язвить про романтику.

Я собираю всю волю в кулак, упираюсь ладонями в его грудь и отталкиваю.

Ну как — скорее сама отпрыгиваю, потому что Кафаров двигается в ноль, а я рядом с ним выгляжу как котёнок, который лапкой медведя толкает.

— Всё, хватит! — выпаливаю сбивчиво, даже сама слышу, как голос дрожит. — Нужно идти! Гости! Ты не можешь заставлять всех ждать, иначе опять начнутся слухи, сплетни, статьи…

Я торопливо обхватываю юбку, делаю шаг к двери — и тут же застреваю.

Буквально.

Пышная юбка с подъюбниками врезается в дверной проём и категорически отказывается двигаться дальше. Я дёргаюсь в одну сторону, потом в другую, но вместо изящной невесты выгляжу как гигантский белый шарик, застрявший в узкой трубе.

— Господи, ну только этого мне не хватало… — шиплю сквозь зубы, тщетно пытаясь протиснуться.

Позади раздаётся низкий смех.

Я чувствую, как тёплое дыхание касается шеи, а потом голос, такой наглый и ленивый, что хочется обернуться и врезать:

— Подтолкнуть, галчонок? У меня есть как минимум три неприличных предложения, как это сделать.

Я зажмуриваюсь, краснею так, что уши горят.

— Даже не смей, — выпаливаю. — Лучше позови кого-нибудь с ножницами.

— С ножницами? — он усмехается, приближаясь ещё ближе. — Зачем портить платье, если можно немного… поднажать?

Его ладонь с силой ложится мне на талию, и в следующую секунду он реально толкает меня вперёд.

Юбка с треском протискивается сквозь дверной проём, я едва не лечу носом вперёд, но удерживаюсь.

— Ты ненормальный! — выдыхаю.

— А ты у меня ещё и застреваешь красиво, — хищно ухмыляется Кафаров.

Я едва успеваю открыть рот, чтобы огрызнуться, когда вдруг поднимаю глаза — и застываю.

Секунда, и холод пробегает по позвоночнику.

Прямо напротив нас, в нескольких шагах, стоит Ясмин.

Её взгляд впивается в меня, в платье, в эти чёртовы подъюбники, которые до сих пор расправляются после моей позорной застревалки. А потом — ниже. На руки Кафарова. На его пальцы, всё ещё крепко сжимающие мою талию.

Я почти физически чувствую, как её глаза прожигают кожу.

И сердце сразу начинает молотить в бешеном ритме.

Взгляд Ясмин ровный, холодный, но в нём что-то есть. Что-то такое, что заставляет меня понять: это не просто обида, не просто ревность. Это — обещание.

Обещание меня уничтожить.

Я невольно дёргаюсь, пытаюсь высвободиться из хватки Кафарова, но он будто специально не отпускает, продолжая держать так, что мои пальцы немеют от напряжения.

Ясмин чуть приподнимает подбородок. Её губы дрогнули — не в улыбке, а в чём-то гораздо страшнее. И я знаю, что именно сейчас в её голове рождается план. План, в котором я главная цель.