Глава 17.

Я дёргаюсь, пытаюсь вырваться, но Кафаров не отпускает. Его рука всё так же железно держит мою талию, будто я его собственность.

Сердце гулко бьётся в груди. Ясмин молчит, но это молчание звучит громче любого крика.

Кафаров переводит взгляд на неё. И, вместо того чтобы отстраниться или отпустить меня, ещё сильнее прижимает к себе, будто специально подчёркивая: «Она рядом. Она со мной».

— Искала сестру, чтобы поздравить без свидетелей? — его голос звучит спокойно, но в этой спокойной фразе слышится вызов.

Ясмин щурится, подбородок поднимается чуть выше. Но она ничего не отвечает. Только смотрит. Долго, внимательно. И в её взгляде нет ни одного слова — только немой приговор.

Её каблуки начинают отбивать быстрый ритм по полу, и этот стук уходит вместе с ней. Но я знаю — не навсегда.

Кафаров чуть склоняется ко мне, его голос звучит тише, только для меня:

— Запомни, галчонок. Пока я рядом — ни одна змея тебя не укусит.

Я стою, не дышу, словно сама превратилась в ледяную статую.

Ясмин ушла, но её взгляд всё ещё жжёт мне кожу. Он впитался в это платье, в мои волосы.

Я знаю — она не оставит это так. Не успокоится.

Кафаров держит меня слишком крепко, и именно это чувство безопасности пугает меня ещё сильнее. Потому что оно ложное. Потому что оно завязано на нём. На его силе. На его власти. На том, что он может одним словом вычеркнуть любого, кто подойдёт слишком близко.

«Пока я рядом — ни одна змея тебя не укусит».

Слова звучат так, будто он действительно — мой щит. Но я прекрасно понимаю: он же и клетка. Он же и яд.

И всё же… В тот миг, когда Ясмин смотрела прямо на меня, я ощутила странное. Кафаров не выставил меня вперёд, не подставил, не дал ей даже намёка на слабость. Он — закрыл собой.

Внутри рвёт на части. С одной стороны, хочется кричать: «Мне не нужна твоя защита!»

А с другой… я впервые почувствовала, что рядом с ним никто и вправду не посмеет меня тронуть.

Я всхлипываю, закусываю губу и стараюсь вывернуться, но его рука всё так же намертво держит мою талию.

— Отпусти, — выдыхаю хрипло. — Я сама справлюсь.

Кафаров медленно наклоняется к самому уху, и его горячее дыхание обжигает кожу.

— Ты сама справляешься только с тем, чтобы нарываться, галчонок, — тихо шепчет он. — Остальное — на мне.

______

Кафаров ведёт меня вперёд, и я чувствую, как каждая складка платья цепляется за воздух. Фата тянет голову вниз, юбка тяжёлая, шаги неуверенные. Но его ладонь на моей талии — твёрдая, будто железный замок, и потому я двигаюсь. Не по своей воле — по его.

Двери распахиваются, и перед глазами открывается зал.

Блеск люстр. Звон бокалов. Шёпот десятков голосов.

Глаза десятков людей впиваются в меня, будто прожектора.

Я почти никого не знаю лично. Но лица… знакомые до тошноты.

Где-то на фоне мелькает фамилия — Тарасов. Я помню: Алексей твердил, что он подмял под себя энергетику. Жена — Марина.

Чуть левее — Семеновы, старый политический клан. Жена — Лилия.

В каждом взгляде — холодная оценка, будто я товар, выставленный на торги.

Я иду и повторяю про себя: фамилия — роль, фамилия — роль.

Будто это поможет удержаться на плаву. Будто знание этих имён и связей сделает меня частью этого мира, где я чувствую себя чужой.

И вдруг вижу их.

Отец. Рядом — Ясмин.

Стоят вместе, плечо к плечу.

И смотрят одинаково. С прищуром. С презрением, которое бьёт сильнее, чем все остальные взгляды вместе взятые.

У меня внутри что-то сжимается. Горло перехватывает.

Потому что чужие люди могут шептаться обо мне, могут ненавидеть. Это не так страшно.

А они — свои. Самые близкие когда-то.

И сейчас в их глазах я ошибка. Позор.

Я опускаю взгляд, вцепляясь в руку Кафарова.

И понимаю: если отпущу — упаду.

Его ладонь на моей талии крепнет, будто предупреждает: держись.

Но то, как он ведёт меня — не просто поддержка. Это демонстрация. Каждый его шаг — уверенный, резонансный. Мы словно не идём, а маршируем по красной ковровой дорожке, и я трофей в его руках.

Я чувствую, как пальцы впиваются в кожу. Больно. Но никто не видит боли — видят только картинку: политик Кафаров выводит невесту. Его женщина. Его собственность.

— Улыбнись, галчонок, — тихо, почти не двигая губами, приказывает он, наклоняясь чуть ближе. — Пусть у них сомнений не останется.

Я послушно растягиваю губы в улыбке, хотя внутри всё горит и ломается.

Флеши камер ослепляют, вспышки падают на платье, фата блестит, как ледяной водопад.

Музыка заливает зал, и слова ведущего — про вечность, про союз, про любовь — долетают до меня словно сквозь воду. Всё это больше похоже на фарс, на постановку.

Я краем глаза вижу Ясмин. Она стоит рядом с отцом, её подбородок вздёрнут, взгляд острый, как лезвие. Её губы дрожат — то ли от сдержанной ярости, то ли от желания что-то крикнуть прямо сейчас. Но она молчит. Пока.

— Галчонок, — наклоняется ко мне Кафаров, и его губы почти касаются моей щеки. Его голос слышу только я. — Ты великолепна. Даже когда готова порвать меня на куски.

Ясмин чуть шевелится, и я вижу, как её пальцы судорожно вцепляются в клатч. Она смотрит не на Марата. На меня. И в этом взгляде обещание войны.

И тут она делает шаг вперёд. Отец пытается её остановить. Но она вырывается и несётся к нам.

Я сильнее впиваюсь пальцами в руку Марата. Она что-то сделает. Её рука ныряет в сумочку, и я в ужасе делаю шаг назад. Что она достаёт из сумки?!