Глава 18.

Я даже дышать перестаю.

Слышу, как каблуки Ясмин всё ближе. От их ритма по коже бегут мурашки. Хочу отшатнуться, но пальцы сами вцепляются в Кафарова, будто он единственная стена, за которую можно спрятаться.

А он только крепче держит, прижимает к себе так, что ткань платья едва не трещит в корсете. Я понимаю: он не отпустит. Не сейчас.

Ясмин останавливается прямо напротив.

Смотрит. Холодно, долго. В её взгляде нет ни искры тепла, только холод стального лезвия.

— Поздравляю, — произносит тихо, без тени улыбки. Слово звучит так, будто она меня не поздравляет, а приговаривает. — Сестра.

Я сглатываю, но язык к нёбу прилип.

Кафаров даже не моргает, только чуть наклоняется вперёд, будто встречает удар грудью.

И тут Ясмин медленно достаёт руку из сумочки.

Внутри что-то блеснуло.

Она сжимает в пальцах маленькую бархатную коробочку. Ту самую, которые обычно открывают под звуки аплодисментов и счастливые визги.

Только у меня внутри всё леденеет.

Ясмин держит её двумя пальцами, будто дорогую наживку. Её глаза впиваются в мои, и от этого взгляда мне хочется просто испариться.

— Подарок, — говорит она. Голос ровный, холодный, но в нём есть что-то такое, что пробирает меня до костей. — Для невесты.

Я вцепляюсь в Кафарова ещё сильнее.

Он чувствует это и, будто назло, чуть усмехается. Его пальцы ещё крепче сжимают мою талию.

Коробочка остаётся в её ладони. И этот кусочек бархата между нами вдруг кажется страшнее любого оружия.

— Возьми, — голос Марата звучит хрипло, но спокойно, будто это не просьба, а приказ.

Я расширяю глаза.

— Что?..

— Коробочку, галчонок. — Его взгляд не даёт мне шанса отказаться.

Я неуверенно тяну руку, пальцы дрожат так, что бархат кажется ледяным и колючим. Коробочка будто обжигает ладонь.

Секунда — и я, затаив дыхание, открываю её.

Внутри сверкают два обручальных кольца.

Свет от люстры отражается в золоте, ослепляет. Я не сразу понимаю, что вижу, а потом доходит — и сердце уходит в пятки.

Я резко поднимаю глаза на Марата.

Взгляд полный немого вопроса: Ты?! Ты заставил её принести нам кольца?

Кафаров только чуть скалится, уголки губ тянутся вверх, но в этом нет ни грамма веселья. Он будто нарочно даёт мне догадаться — или сойти с ума от собственных подозрений.

Ясмин всё это время стоит неподвижно. Словно сама статуя, только глаза живые — холодные, внимательные, прожигают насквозь.

Она ничего не говорит, и это молчание уже звучит громче любых слов.

Словно специально ждёт, пока я начну задыхаться под её взглядом.

А потом медленно, почти театрально убирает руку обратно в сумочку.

— У меня есть ещё один подарок, — её голос режет слух, ледяной, чужой. — Уже больше для твоего мужа. Но думаю, и тебе будет интересно.

Она вытаскивает небольшой конверт. Белый, тонкий.

На первый взгляд — ничего особенного. Но в её пальцах он настолько вызывает ужас, как скрытая мина. Я чувствую: внутри — что-то такое, что может разорвать меня в клочья.

Моё дыхание сбивается. В груди тяжелеет.

Её ладонь остаётся вытянутой, она держит этот проклятый конверт так легко, будто это всего лишь ненужная бумажка.

Но у меня внутри всё сжимается, холод ползёт по животу, а сердце бухает так громко, что, кажется, слышно всем вокруг.

Она протягивает его прямо мне.

Я не двигаюсь. Пальцы сильнее вцепляются в бархатную коробочку с кольцами — так, что костяшки белеют.

— Бери, — голос Ясмин звучит тихо. А после она смотрит на Марата, прямо ему в глаза — а его взгляд прикован к ней, и в этом взгляде сквозит та самая сталь, которой он обычно ломает людей.

Ясмин чуть приподнимает бровь, уголок её губ дёргается, будто она получает удовольствие от этого зрелища.

Я застываю. Кажется, что пол проваливается под ногами.

И между нами в воздухе, зависает эта тонкая белая бумага как приговор, который я боюсь открыть.

Пальцы медленно, почти против воли тянутся вперёд.

Я чувствую, как дрожь пробегает по руке, будто внутри каждый нерв кричит: «Не трогай! Не бери!»

Но конверт всё же оказывается у меня в ладонях.

Тонкий. Лёгкий. На ощупь почти невесомый.

И именно от этого внутри становится только хуже.

Я держу его так, будто это раскалённый уголь, готовый прожечь кожу.

Горло пересохло. Губы сами прикусываются, чтобы не вырвался нервный звук.

Я поднимаю взгляд — и натыкаюсь на глаза Ясмин.

Холодные, хищные.

Она ничего не говорит, но в этом молчании столько злорадства, что мне хочется бросить конверт прямо ей под ноги.

Марат стоит рядом, по-прежнему не отпуская мою талию. Его пальцы впиваются в ткань платья, удерживая меня на месте. Он всё так же смотрит на Ясмин, будто между ними идёт невидимый поединок.

А я застряла посередине.

С конвертом в руках, с сердцем, колотящимся так, что рёбра звенят.

Открыть проклятый конверт — и всё изменится.

Но я не решаюсь.

Секунда. Другая. Третья.

Я тяну время.

Сжимаю конверт крепче, но даже не делаю попытки открыть.

И только тишина вокруг становится гуще, будто мир застыл, дожидаясь, что же я сделаю.

И я вскрываю. Одна секунда и мой мир делится на до и после.

Я поднимаю глаза на Марата.

Внутри всё сжимается, рассыпается на мелкие острые осколки и впивается изнутри до боли. Дышать становится трудно, будто горло сдавили руками.

Пальцы сами судорожно сжимают конверт.

Я чувствую, как внутри он предательски хрустит.

Я знаю, что там.

Чёртов тест на беременность.

Но я не достану его.

Не буду смотреть, сколько там полосок.

Не сейчас.

Не при этих людях. Не под взглядами Ясмин и моего отца, не в этот день, когда платье жмёт, а улыбка должна быть «идеальной».

— Спасибо, сестрёнка, — выдавливаю, чувствуя, как во рту сохнет. — Нам вряд ли это пригодится. Но ты, как всегда, не изменяешь себе.

Натягиваю на лицо резиновую улыбку. Она кажется чужой, как чужая маска. Щёки сводит, губы дрожат, но я держу её.

Краем глаза вижу, как у Марата на виске вздувается вена.

Он молчит, но его хватка на моей талии становится железной.

Дальше всё происходит как будто не со мной. В тумане.

Я слышу голоса гостей. Аплодисменты. Шёпот. Но всё это как будто сквозь стекло. Словно я в аквариуме, и звуки доходят до меня искажёнными, чужими.

Ведущий церемонии начинает произносить заученные фразы. Каждое слово будто режет по нервам: «любовь… верность… союз».

Я смотрю в пол, вцепившись в букет так, что стебли вот-вот треснут.

— Вы согласны… — голос ведущего обращается ко мне. — Стать женой?

Секунда.

Другая.

Третья.

В груди всё рушится, будто домино падает одно за другим.

Я хочу сказать «нет». Я хочу закричать. Я хочу расплакаться и просто сбежать.

Но горло сжимает, глаза сухие, слёз нет. Только ком, который не даёт выдохнуть.

Голос хрипнет, когда я, наконец, выдавливаю из себя:

— Д… да.

Это звучит не как согласие. Это звучит как приговор.

Я вижу, как ведущий кивает, как кто-то улыбается, как вспыхивают вспышки камер.

А внутри я разлетаюсь на мелкие куски.

И собираю себя заново только потому, что Кафаров стоит рядом и держит мою руку так крепко, будто вбивает меня в землю.

Он произносит своё «да» чётко, уверенно, с тем самым холодом и силой, от которой у людей не остаётся сомнений. Для всех вокруг он надёжный муж. Для меня — клетка.

Ведущий объявляет нас мужем и женой.

И в этот момент Кафаров тянется ко мне. Его ладонь ложится на мою щёку, он властно впивается в мои губы.

Поцелуй жёсткий, демонстративный, такой, что у меня в глазах темнеет.

Я улыбаюсь. Для камер. Для людей.

А внутри всё кричит.

Аплодисменты сливаются в гул, который бьёт по ушам, как взлетающий самолёт. Люди встают, улыбаются, хлопают. Я вижу лица, вспышки камер, слышу громкое «горько!» — и всё это кажется чужим спектаклем.

Я улыбаюсь. Рот растягивается в фальшивой улыбке, которая уже сводит скулы. Я делаю вид, что счастлива. Я играю.

Но внутри всё орёт: «Остановите!»

И наконец — пауза.

Маленькая, но такая нужная. Я нахожу глазами ведущего, киваю и сдавленным голосом прошу:

— На минутку.

Он кивает. Зал продолжает шуметь, гости обнимаются, машут бокалами, фотографы ловят ракурсы. Никто не заметит моего исчезновения.

Я выхожу в коридор.

Шум сразу глохнет. Воздух прохладный, широкий холл с мраморными колоннами тянется передо мной, и впервые за день я могу вдохнуть полной грудью.

Но вместе с этим приходит паника: за мной может выйти кто угодно. Отец. Ясмин. Или Кафаров.

Я поднимаю юбку, почти бегу.

Лестница. Второй этаж.

И вот она — та самая комната, где я переодевалась. Моя временная крепость.

Я влетаю внутрь, резко поворачиваюсь, чтобы закрыть дверь, прижать её, спрятаться хоть на пять минут.

Но она не успевает захлопнуться.

Тяжёлый шаг. Тень.

И в комнату вслед за мной влетает Кафаров.

Дверь с грохотом ударяется о стену, и от этого звука по телу проходит дрожь.

Я отшатываюсь назад, вцепляясь пальцами в юбку, сердце бьётся так сильно, что больно.

Он захлопывает дверь за собой. Замок щёлкает.

И в этот миг я понимаю: пять минут тишины мне не светят.

— Пошёл отсюда вон, Кафаров! — мой крик рвёт горло, срывается на хрип. — Мне мерзко находиться с тобой даже в одной комнате!

Слёзы подступают, но не выходят. Всё внутри горит, всё терпение расплавилось, сил больше нет. Это гадко. Мерзко. Противно. Это низко даже для него!

Он стоит у двери, спокойный, высокий, руки в карманах. Но глаза… чёрные, опасные.

— Фильтруй, что несёшь, галчонок, — бросает он хрипло.

— Что это, а?! — голос срывается, руки дрожат, но я поднимаю конверт и трясу им перед его лицом. — Скажи мне! Что же это?!

Конверт хрустит в пальцах, я готова разорвать его пополам, но не делаю этого.

Я не стану смотреть, сколько там полосок.

Не прикоснусь к этой мерзости!

Достаточно самого факта: если есть тест — значит, был и половой акт!

— Ты спал с моей сестрой! — кричу в лицо Кафарову, и голос ломается, отдаётся эхом в пустой комнате. — Ты слышишь меня?! С моей сестрой!

В груди всё клокочет, как вулкан. Я хочу ударить его, разбить всё вокруг, но пальцы сжимаются на чёртовом конверте так сильно, что костяшки белеют.

А он… даже не шелохнулся. Только челюсть заскрипела, вена на виске вздулась.