Глава 20.

Дверь за ними, наконец, захлопывается, и на пару минут в комнате становится по-настоящему тихо.

Я стою, не двигаясь, слышу только собственное дыхание и стук сердца, бешеный, неровный, как у пойманной птицы.

Ладонь всё ещё обжигает конверт.

Тонкий, белый, невесомый, а ощущается так, будто держу в руках раскалённый кусок железа.

Я не буду смотреть внутрь. Мне плевать, сколько полосок на чёртовом тесте для беременности.

Не стану прикасаться к этой мерзости.

Достаточно самого факта — уже выжигает изнутри.

Кафаров выглядел слишком уверенным для человека, который мог бы так влипнуть. Слишком.

Ни одного сомнения в его голосе, ни одного сбоя в словах. И именно это — бесит ещё сильнее.

Но… НО!

Это всё мерзко. И отвратительно.

Ясмин отомстила.

Так, изящно, так хладнокровно, что у меня под кожей до сих пор холодом отдаёт.

За то, что заставили подносить нам кольца, выставили посмешищем перед всеми.

Марат просчитался.

Не знаю, чем он думал и какие у него были мотивы, но риски он оценил очень фигово.

И теперь это обернулось против нас обоих.

Я сжимаю конверт так сильно, что ногти впиваются в бумагу.

— Стерва… — выдыхаю сипло.

В голове стучит одна мысль: из этого фарса я должна выйти сама.

Не ради Марата.

Ради себя.

Собраться мыслями получается так себе. Но я всё же настраиваюсь. Глубоко вдыхаю и резко распахиваю дверь.

И сразу же сталкиваюсь взглядом с Алексеем.

Он облокотился на колонну, руки в карманах, и ухмыляется так, будто только этого момента и ждал.

— Ну не думала же ты, что тебя оставят без присмотра, — скалится издевательски.

Я приподнимаю бровь, складываю руки на груди.

— А я вот в детстве всегда мечтала о личной няне, — парирую язвительно. — Знаешь, такой, которая со мной играть будет, нос подтирать и всё такое. Мечты сбываются?

Алексей склоняет голову набок, взгляд цепкий, внимательный, будто просвечивает меня насквозь.

— То, что ты не унываешь — ценю.

Он делает паузу, и уголки губ поднимаются выше.

— А про утирать сопли… — его голос становится ниже, с ленивой насмешкой. — Я считал, что такие, как ты не хнычут в углу, или я ошибся?

Я закатываю глаза, каким бы он ни был, но сейчас он меня поддерживает, и это очень ценно.

— Слёзы - слишком дорогая роскошь. Я не из тех, кто спокойно стоит, пока над ним издеваются.

— Вот это уже вижу, — хмыкает Алексей. — Но, честно, Ярина, — он чуть прищуривается, — ты должна понимать: у тебя не так много вариантов для игры. И если разыгрывать партию, то красиво.

Я киваю. Потому что полностью согласна.

У меня действительно не так много вариантов.

А тот, что я выбрала, — рискованный, до дрожи в коленях.

Но кто не рискует, тот что? Правильно.

А я не собираюсь.

Вот-вот. Где моё шампанское?!

Я представляю себе, как внизу сверкают бокалы, как официанты разливают игристое, а я смогу спрятать дрожь за золотистыми пузырьками. Выпить глоток, второй… почувствовать, что страх уходит, а внутри остаётся только смелость и злость.

Алексей наблюдает за мной, взгляд цепкий. Я понимаю — он что-то уже понял. Слишком внимательный, слишком опытный, чтобы не заметить, что у меня в голове назревает какой-то план.

Но вслух он ничего не говорит. Только усмехается, как будто заранее ждёт шоу.

Я спускаюсь вниз, держась за перила чуть крепче, чем нужно. Воздух густой, как перед грозой. В зале снова музыка, звон бокалов, смех гостей. Всё выглядит так, будто ничего не произошло.

Но я чувствую его.

Кафаров.

С другого конца зала он смотрит прямо на меня. Тяжёлый, прожигающий взгляд. Такой, что кожа горит, даже если мы разделены десятками людей.

И именно в этот момент дорогу мне перекрывает Ясмин.

Она появляется резко, как нож из ножен: прямая осанка, холодные глаза.

— Ты всегда была неблагодарной, — её голос тихий, но в нём сталь. — Решила и в этот раз отмолчаться по поводу подарка?

Я не моргаю.

Секунда — и на губах появляется улыбка. Ровная, отточенная, будто я тренировала её перед зеркалом.

— У меня в сумочке не было дезинфектора, — отвечаю сладко, чуть склоняя голову. — Так что я не стала заглядывать внутрь.

Ясмин замирает. Её улыбка дрогнула, глаза на миг вспыхнули яростью.

Я прохожу мимо, едва задев её плечом, и добавляю тише, только для неё:

— Может, в следующий раз, сестрёнка, выберешь подарок посвежее. А то этот слегка отдаёт тухлятиной.

Ясмин остаётся стоять на месте, будто вросла каблуками в пол.

Её плечи напряжены, а на лице всё ещё эта гримаса, только теперь она трещит по швам. В глазах — ярость, густая, как чернила, готовые пролиться.

Я даже не оборачиваюсь.

Иду дальше, ловлю на себя несколько любопытных взглядов гостей, будто они только что стали свидетелями маленького спектакля.

Пусть. Пусть смотрят.

А потом я снова чувствую его.

Поднимаю глаза — и встречаюсь со взглядом Марата.

Он стоит у дальней стены, бокал в руке. Не пьёт. Даже не делает вида, что слушает кого-то из гостей.

Он смотрит только на меня.

И этот взгляд прожигает до костей.

Неодобрение? Злость? Или что-то ещё?

Его губы кривятся в лёгкой ухмылке.

Едва заметно. На долю секунды.

Словно он только что увидел то, что хотел: галчонок умеет кусаться даже на публике.

Но вместе с этим в его глазах — предупреждение. Чёткое, как выстрел: «играешь со змеёй — не удивляйся, если та укусит».

Меня бросает в дрожь.

Я отворачиваюсь первая.

Я делаю вид, что ищу кого-то взглядом, и в тот же миг рядом вырастает официант с подносом, усыпанным бокалами шампанского.

Золотистая жидкость искрится под светом люстр, пузырьки весело поднимаются вверх.

— О, вот ты мне сейчас нужен, — шепчу себе под нос, и пальцы тянутся к самому дальнему бокалу.

Я беру его осторожно, словно краду что-то, что мне не принадлежит.

Бокал холодный, и этот холод приятно обжигает пальцы, остужает голову.

— За первые шаги, — бормочу себе под нос с кривой ухмылкой и делаю первый глоток.

Пузырьки обжигают горло, и я почти сразу чувствую, как внутри что-то отпускает.

Не страх, нет. Страх всё ещё здесь, сидит глубоко, когтями вцепившись в сердце. Но поверх него просыпается что-то другое.

Злость.

Смелость.

Если уж мне суждено играть роль, то я сыграю её до конца. Красиво.

А после — посмотрим, кто кого.

Я подношу бокал к губам, собираясь сделать ещё один глоток, как вдруг на локте сжимаются сильные пальцы.

Стекло дрожит, шампанское едва не выплёскивается.

— Херовая идея, галчонок, — хрипит Кафаров мне прямо на ухо.

Меня пробивает током. Кажется, будто разряд прошёлся по венам, заставляя кожу покрыться мурашками.

— А мне кажется, что отличная, — я цежу в ответ и пытаюсь вырвать руку, но Марат лишь сжимает крепче. Бокал звенит, как предупреждение.

Он склоняется ближе, и его рычание ощущается в груди.

— Улыбайся. И только попробуй что-то выкинуть.

Я резко выдыхаю сквозь зубы, натягиваю на лицо улыбку — ту самую резиновую, которая уже сводит скулы.

И в этот момент замечаю, что к нам направляется пара.

Мужчина лет сорока, высокий, с густыми седеющими висками, в идеально сидящем костюме. Рядом — молодая девушка в изумрудном платье, хрупкая, словно фарфоровая статуэтка.

Я напрягаю все извилины, перебираю в голове заученные досье, и, наконец, всплывает.

Владимир Аркадьевич Соколов.

Замминистра экономики. Один из тех, кто держит в руках ключевые потоки инвестиций.

Жена — Екатерина Игоревна, двадцати пяти лет, бывшая модель, которую все обсуждали, когда он женился на ней год назад.

Я улыбаюсь чуть шире, как учили.

Да, теперь понятно: такие люди не должны увидеть ни одного моего сбоя.

— Марат Ильдарович, Ярина, — голос Владимира Аркадьевича звучит бархатно, но в нём есть эта властная тяжесть, от которой сразу хочется держать спину прямее. — Примите поздравления. Великолепная церемония.

Он пожимает руку Марату, чуть наклоняет голову в мою сторону. Его взгляд внимательный, оценивающий, как будто в моём лице он ищет что-то большее, чем просто улыбку.

— Благодарю, Владимир Аркадьевич, — отвечает Кафаров холодно-вежливо, и его пальцы на моём локте сжимаются ещё сильнее.

Я улыбаюсь шире, делаю шаг вперёд, чуть наклоняю голову.

— Очень рады видеть вас здесь, — произношу я спокойным, ровным тоном. Слова льются сами, выученные, будто отрепетированные перед зеркалом. — Ваше присутствие делает этот день ещё более значимым для нас.

— Это моя жена, Екатерина, — продолжает Соколов, подтягивая к себе хрупкую девушку. Та улыбается так, будто боится дышать без разрешения мужа. — Мы оба желаем вам… крепости союза.

— Благодарим. Надеюсь, скоро будет повод отплатить вам взаимностью.

Владимир Аркадьевич усмехается, и это явно попадает в цель.

— Очень на это рассчитываю, Ярина.

И только тогда они отходят, растворяясь в толпе.

Я выдыхаю — но не успеваю даже сделать глоток шампанского.

Кафаров склоняется к самому уху:

— И где ты так быстро научилась улыбаться так, будто тебе не хочется вонзить вилку в горло собеседнику?

Я натягиваю ещё одну из тех «правильных» улыбок и тихо, только для него, выдыхаю:

— Кафаров, я готова любезничать с каждым в этом зале, лишь бы сократить время, проведённое с тобой.

Я чуть поворачиваю голову, чтобы он видел блеск в моих глазах.

— Интересно, а твои шлюхи тоже приглашены на праздник? Ты мне подмигнёшь, когда нужно будет продезинфицировать руки?