Глава 21.

Как бы я ни мечтала, чтобы этот вечер длился бесконечно, он всё равно подходит к концу.

Смех гостей стихает, бокалы опустошаются, официанты начинают собирать посуду. Музыка становится тише, мягче.

А Кафаров, как назло, не отходит от меня ни на шаг.

Его ладонь постоянно на моей талии или локте, как клеймо. Его голос звучит слишком часто и слишком близко, чтобы я могла хоть на секунду забыть, что впереди ждёт.

Он использует каждую секунду, чтобы напомнить мне о брачной ночи.

В подробностях.

В ужасных, откровенных, пугающих подробностях.

Я слышу его низкий хриплый шёпот у самого уха, и меня передёргивает.

— Сегодня ты узнаешь, что значит слово «жена», галчонок. —

Его пальцы скользят чуть ниже спины, и я чувствую, как кожа под платьем покрывается мурашками.

Я делаю вид, что улыбаюсь кому-то из гостей, но внутри меня буквально все дрожит от ярости.

Я смотрю по сторонам, скользя глазами по лицам, будто ищу спасение.

Может быть, кто-то решит «похитить невесту» для шутки. Может, кто-то из знакомых вдруг предложит подвезти домой.

Может, хоть кто-то захочет забрать меня с собой. Я, кстати, могу сойти и за любимого питомца для кого-то из деток. Я милая.

Но никто не делает этого.

Все видят рядом Кафарова — и обходят стороной, словно я под бронёй.

Я сжимаю бокал, губы растягиваются в улыбке, а внутри только одна мысль: вечер закончится, и я останусь наедине с ним.

Последние тосты, последние бокалы.

Гости один за другим начинают прощаться, кто-то ещё смеётся, кто-то шепчет напоследок пожелания.

Для них это красивый финал, завершение праздника.

А для меня — обратный отсчёт.

Каждое рукопожатие, каждое «счастья вам» звучит, как стук молотка по гвоздю в крышке гроба.

Я улыбаюсь, киваю, благодарю — и всё время чувствую руку Кафарова у себя на спине. Твёрдую, как кандалы.

— Прекрасный вечер, — говорит кто-то из гостей, и я в ответ расплываюсь в улыбке, как на фотографиях из журналов.

А внутри кричу: остановите, не отпускайте меня с ним!

И вот — двери зала.

Красная дорожка, последние вспышки камер.

Кафаров демонстративно берёт меня под руку, его хватка железная.

Он ведёт меня к машине так, будто это его парад, его триумф, а я — главный трофей.

Сердце колотится так, что гул стоит в ушах.

Я ступаю медленно, будто каждая секунда способна отсрочить момент, когда мы останемся вдвоём.

Но шаг за шагом — и вот мы уже возле чёрного автомобиля.

Водитель открывает дверь.

Кафаров чуть склоняется ко мне, его губы почти касаются уха:

— Вперёд, галчонок. Время для главного подарка.

Я сглатываю, пальцы сжимаются в кулак.

И делаю шаг к машине — как будто в клетку, которую за мной сейчас захлопнут.

***

Машина останавливается у крыльца.

Фары гаснут, и ночь вокруг становится слишком тёмной.

Тишина такая, что слышно, как сердце колотится в груди.

Я медлю.

Пальцы вцеплены в подол платья, ногти впиваются в ткань, будто это единственное, что держит меня на месте.

Дверь открыта, прохладный воздух бьёт в лицо, но я не двигаюсь.

Я не хочу выходить.

— Вылезай, галчонок, — голос Кафарова хриплый, опасный.

Я закусываю губу, качаю головой, как ребёнок, который тянет последние секунды перед казнью.

И тогда он двигается сам.

Огромная тень заслоняет весь свет, его ладони тянутся ко мне. Я дёргаюсь, но он слишком быстр.

Кафаров подхватывает меня на руки так, будто я невесомая.

Платье вздымается, фата соскальзывает с плеча.

— Пусти! — вырывается из меня сипло, но он даже не моргает.

Шаги его тяжёлые, уверенные.

Дверь в дом распахивается — он открывает её с ноги, гул разносится по холлу.

Эхо стучит, будто отсчитывает удары моего сердца.

Лестница. Коридор. И вот — спальня.

Он даже не останавливается, плечом толкает створку, и она распахивается, ударяясь о стену.

Он ставит меня на ноги, и я тут же пытаюсь отступить назад, но не успеваю сделать и шага.

Кафаров рывком притягивает меня к себе, ладонь ложится на талию, вторая сжимает запястье.

— А теперь пришло время десерта, — его голос низкий, хриплый, горячий. — И я хочу распаковать свой подарок.

Я кривлюсь от его тона, от того, как горят его глаза.

Это страшно. Боже, это по-настоящему страшно.

— Ты ведь следишь за фигурой, — я выдыхаю сквозь нервный смешок, — так что лучше сладкое перенести на потом…

Его усмешка становится шире, темнее.

— Я планирую хорошенько попотеть…

— Кошмар! — вырывается у меня, я закатываю глаза и отворачиваюсь, но он удерживает так крепко, что я не могу отойти даже на сантиметр. — Кафаров! Ты ужасный!

— Всегда таким был, галчонок.

— Отпусти, — вырывается у меня, голос дрожит, но я упрямо поднимаю подбородок. — Я не обязана терпеть это только потому, что ты решил…

— Решил? — он резко обрывает, в глазах вспыхивает тёмный огонь. — Я не «решил», галчонок. Я взял. А взятое — моё.

Я делаю попытку вывернуться, руки упираются в его грудь, но он даже не шелохнулся. Железная стена.

— Ты больной! — почти кричу, и слова срываются на всхлип. — Это ненормально, это...

Он не даёт договорить.

Его пальцы сжимают мою талию, рывком притягивают ближе, и фата соскальзывает с плеч.

— Хватит, — рычит он. — Я слышал достаточно.

Его губы впиваются в мою шею. Горячие, жадные, властные. От этого прикосновения меня прошивает дрожь, я закрываю глаза и ненавижу себя за то, что сердце бьётся ещё сильнее.

— Перестань! — я пытаюсь снова толкнуть его, но пальцы Кафарова сжимают мои запястья и прижимают их к стене.

— Поздно, — его дыхание обжигает, голос срывается в хрип. — Теперь ты моя жена.

И прежде чем я успеваю выдохнуть хоть одно слово, он резко накрывает мои губы своими.

Поцелуй грубый, властный, такой, что я теряю почву под ногами. Его язык прорывается внутрь, не оставляя шансов.

Я бьюсь, упираюсь, но его хватка сильнее.

И где-то внутри у меня всё кричит, что это ненависть.

А тело предательски дрожит, не понимая, отчего именно.

Его губы давят, забирают воздух, забирают контроль.

Я всхлипываю, изо всех сил пытаюсь вырваться, но он держит так, что не остаётся ни малейшего шанса.

В груди всё кипит — злость, обида, отчаяние.

Я не позволю ему победить. Не так.

И тогда я резко, со всей злостью, вонзаюсь зубами в его губу.

Металлический привкус крови тут же разливается у меня во рту.

Марат дёргается, рычит, глаза вспыхивают так, будто он готов меня придушить прямо сейчас.

— Сучка! — выдыхает сквозь зубы, и его голос звучит больше с восхищением, чем со злостью.

Я сжимаю кулаки, запыхавшаяся, щёки горят.

Он медленно вытирает уголок губ, где проступает кровь, и ухмыляется хищно, почти дико.

— Ты меня ещё больше заводишь, галчонок.

Его взгляд обжигает, и я понимаю — своей дерзостью я не остановила его.

Я только подлила масла в огонь.

Я только успеваю выдохнуть, как Кафаров резко дёргает меня на себя.

Сила такая, что я врезаюсь грудью в его торс, теряю равновесие и хватаюсь за его пиджак, чтобы не упасть.

— Кафаров, не смей! — всхлипываю, но его глаза горят диким огнём.

Его пальцы цепко хватают слои ткани, тянут, рвут.

Юбка шуршит, подъюбники слетают один за другим, будто он срывает с меня доспехи.

Каждый слой, каждый шуршащий звук как выстрел в моё сердце.

Я бьюсь, пытаюсь оттолкнуть его, но он неумолим.

— Сколько же мусора на тебе навешали, галчонок, — хрипит он, резко дёргая очередную ленту. — Я хочу видеть тебя, а не этот грёбаный торт.

— Оставь! — кричу, но голос тонет в шорохе ткани. — Ты ужасный! Ужасный!

Он ухмыляется, взгляд тёмный, властный.

— Я знаю, — рвёт ещё один слой, ткань сползает к полу. — Но ты моя жена. И я распакую тебя до последней ленточки.

Силы выбиваются из меня с каждым его движением.

А платье, которое я так тщательно выбирала, чтобы спрятаться, чтобы сделать хоть какую-то преграду, рушится прямо у меня на глазах.

Он злой.

Пальцы рвут ткань безжалостно, каждая оборванная лента, каждый сдёрнутый слой сопровождается его хриплым рычанием.

— Да что за херня, сколько их тут напихали?! — матерится он, срывая очередной подъюбник так, что тот летит в сторону.

Я взвизгиваю, пытаюсь прикрыться руками, но бесполезно: ткань летит на пол один слой за другим.

И вот когда последний кусок шёлка и кружева сползает вниз, я остаюсь перед ним в одном белье.

Холод пронзает кожу, и я застываю, едва дыша.

А у Кафарова в глазах вспыхивает новый, дикий огонь.

— Вот это уже интересно, — хрипит он, и голос звучит так, будто каждое слово припечатывает меня к месту.

Его пальцы тянутся к галстуку, он развязывает его медленно, словно наслаждаясь моментом.

Расстёгивает рубашку пуговица за пуговицей, ткань скользит по его плечам.

Я, спотыкаясь, отступаю назад.

Каждый шаг — как в кошмаре: я пытаюсь сбежать, но ноги сами ведут меня туда, куда не хочу.

И вдруг ногами упираюсь в кровать.

— Нет… — шепчу, но уже поздно.

Колени подгибаются, и я падаю на постель, вжимаясь в неё.

А он смотрит сверху вниз.

Хищно. С огнём в глазах, который не оставляет ни единого шанса.