Глава 22.

Он нависает надо мной, упёршись ладонями в матрас по обе стороны от моего тела.

Я чувствую, как его тень накрывает меня полностью, лишая даже воздуха.

Жар от его тела пробивается сквозь тонкую ткань белья, и мне кажется, что кожа вспыхнет от одного его дыхания.

— Марат, прекрати, я... — выдыхаю сипло, но голос предательски дрожит.

— Хватит упираться, галчонок, — его шёпот обжигает ухо. — Ты сама знаешь, что этой ночью не отвертишься.

Его губы прижимаются к моей шее. Грубые, жадные поцелуи оставляют за собой горячие следы, от которых я вжимаюсь в матрас, пытаясь уйти, спрятаться.

Но его ладони удерживают крепко, прижимают к простыням.

Я задыхаюсь, тело дрожит.

Он усмехается, губы скользят выше — к подбородку, к губам.

И когда он резко целует, впиваясь в мой рот, всё внутри рвётся на части: ненависть, страх, злость.

А вместе с ними — этот предательский ток, который разносится по венам, заставляя сердце биться быстрее.

Я поджимаю ноги, дёргаюсь, но он сильнее прижимает меня к кровати, и каждый его рывок будто забирает мой воздух.

Его дыхание тяжёлое, горячее, ладони скользят по телу, разрывая последние преграды.

— Перестань! — я в отчаянии прижимаюсь к изголовью. — Ты не получишь меня…

— Ошибаешься, — его голос низкий, хриплый, и в нём нет ни капли сомнения. — Сегодня ты будешь только моей.

Его ладони сжимают мои запястья, прижимают к кровати, а взгляд обжигает так, что у меня по спине пробегает дрожь.

Он склоняется ближе, и каждое слово падает прямо на мою кожу, ожоги как мелкие осколки жалят, проникают глубже...

— Ты даже не представляешь, как сильно я тебя хочу.

Его голос низкий, хриплый, срывающийся.

Я задыхаюсь, пытаясь оттолкнуть его коленом, но он только ухмыляется, перехватывая мои движения.

— Сколько я сделал, чтобы ты сейчас выёбывалась на этой койке, галчонок, — продолжает он, и в его глазах пылает жёсткий огонь. — Придерживался ебаных договорённостей. Сколько раз я держал себя в руках, хотя мог нагнуть в любую секунду и взять своё.

Он скользит губами по моей щеке, к уху, и шепчет, почти рыча:

— Я трахну тебя так, что ты не забудешь ни одну секунду этого вечера.

Я всхлипываю, пытаюсь отвернуть голову, но его поцелуй накрывает губы, властный, лишающий дыхания.

И в этот миг я понимаю: он действительно готов забрать всё, чего так долго добивался.

Поцелуй жадный, властный, требовательный. Я пытаюсь отвернуться, но Кафаров удерживает, и горячий язык прорывается внутрь, лишая возможности сказать хоть слово.

В тот же миг я чувствую, как его пальцы скользят по моей ноге.

Медленно, лениво, будто он намеренно растягивает каждую секунду.

По внутренней стороне бедра — выше, выше…

Я вздрагиваю, дёргаюсь, но его хватка крепкая, не даёт уйти.

Тело дрожит, дыхание сбивается, и вместе со страхом во мне поднимается другое — предательское, ненавистное.

Жар расползается от его прикосновений, пульс стучит в висках.

Я ненавижу это, ненавижу его, ненавижу себя за то, что чувствую.

А чувствую слишком много.

Он отрывается от моих губ всего на секунду, шепчет хрипло прямо в рот:

— Дрожишь? Знаешь почему? Потому что ты хочешь меня не меньше, чем я тебя.

Я закрываю глаза, чтобы не видеть этот огонь в его взгляде.

Но тело выдаёт меня: оно уже реагирует, предательски откликаясь на каждое его движение.

Его пальцы накрывает меня поверх трусиков. Но предательская влага просачивается через нежную ткань нижнего белья. Я краснею до кончиков ушей. Потому что вижу по его глазам, что он всё чувствует. Всё понимает. Этот гад всё понимает.

Матрас подо мной прогибается от его тяжести.

И внутри меня начинается война.

Я должна…

Я должна сделать то, что задумала. Единственный шанс.

Иначе эта ночь станет концом — не только тела, но и меня самой.

Но страшно.

До дрожи в руках, до тошноты.

Марат в таком состоянии — это не человек. Это зверь, которого я сама же подогреваю.

Если я попробую — он взбесится. И что он сделает со мной, в бешенстве, одному дьяволу известно.

А если позволю ему?

Разрешу… после всего?

После того дерьма, что он сказал. После унижений. После того как заставил сказать «да» перед всеми, когда я хотела кричать «нет».

После того как сломал мою жизнь, привязал к себе, как кандалами.

Нет.

Нет, я не могу.

Не смогу позволить ему забрать ещё и это. Не после того, как превратил меня в куклу на публике, в игрушку в своих руках.

Я чувствую, как дыхание сбивается, грудь поднимается всё быстрее, а в голове одна мысль:

Я не стану его добровольно.

Да, я теперь Кафарова. Но кое-что я могу у него забрать. Точнее не дать. Не позволить.

Набираю побольше воздуха в грудь...

Тело дрожит.

Предательски!

На мои приказы совсем не реагирует. Будто внутри всё заговорило против меня.

Сердце колотится где-то в горле, и, мне кажется, ещё немного — и оно выскочит наружу. Удерёт отсюда к чёртовой матери. Найдёт себе хозяйку поумнее.

Сейчас или никогда.

— Ма…рат… — хриплю я, и этот срывающийся голос звучит так жалобно, что самой хочется провалиться сквозь землю.

Он усмехается, губы обжигают кожу у самого уха.

— Что такое, галчонок? Сдаёшь позиции? Но хрипишь моё имя охуенно. — Он цокает языком, словно ставит невидимую галочку. — Отмечу.

Невероятный козёл!

Я ненавижу его самоуверенность и это завышенное самомнение, от которого хочется одновременно и ударить его чем-то тяжёлым, и заказать себе срочный гробик. Желательно розовый. В стразах. С гравировкой «ушла от Марата в лучший мир».

— Подожди… — выдыхаю я, цепляясь за остатки смелости. — Я хочу спросить…

Он нехотя отрывается.

Его глаза впиваются в мои так, что по спине пробегает холодный пот. Взгляд такой, будто я уже написала себе смертный приговор и подписала его кровью.

Ну всё. Минус Ярина. Кто на похороны придёт — конфетки принесите, ладно?

— А мои анализы… — голос мой срывается, но я всё равно выталкиваю слова, — они пришли?

Марат прищуривается. Скулы ходят, вены на шее вздуваются.

Он смотрит на меня, как на дуру редкого производства. Но я уже давно воспринимаю этот взгляд как часть комплимента.

Он усмехается криво, но в глазах — ни тени улыбки.

— С памятью проблемы? — его голос рвётся рыком, и я вижу, как напрягаются жилы на шее. В глазах злость, тяжёленькая такая. Как придавит я и не встану.

А я ведь только начала…

Эй, небеса, если у меня и правда есть ангел-хранитель, срочно позовите его с перекура. Кажется, мне пригодится запасная жизнь.

— Нет, — выдыхаю я с натянутой улыбкой. — Но, если честно, иногда хотелось бы… обладать такой способностью.

Я хлопаю ресницами, как невинная дурочка, и чувствую, как он уже готов вцепиться.

— Я ведь анализы только сдавала, — голос мой звучит мягко, даже игриво, но сердце колотится так, будто выломает рёбра. — Но результаты… они же тебе прислали?

Марат замирает. Его челюсти сжимаются так, что скулы выступают остро.

В этот миг он выглядит не человеком — хищником.

И Марат не дурак. По его взгляду вижу, что он понимает, что я что-то задумала. И что я не про группу крови спросить хочу, которую вдруг случайненько забыла.

Кафаров медленно склоняется ко мне ближе, так близко, что его дыхание обжигает мои губы. Взгляд чёрный, опасный, как сама бездна.

— Ты играешь, галчонок, — шепчет он хрипло, каждое слово вибрацией прожигает мою кожу. — А я предупреждал: твои игры могут стоить тебе куда дороже, чем ты готова платить.

— Просто… я узнать хотела, — слова вырываются тихо, почти шёпотом, но в этой тишине они звучат громче крика. — Пронесло меня в тот раз или нет.

Кафаров замирает.

Губы были уже в сантиметре от моих, но поцелуй так и не случился.

Тело напрягается, становится тяжёлым, как каменная плита, которая давит и не даёт выдохнуть.

Я же, зажатая под его весом, пытаюсь скрестить пальцы — как будто это хоть что-то изменит.

— Пронесло? — повторяет он глухо, голос низкий, с хрипотцой.

— Угу… — я выдавливаю нервный смешок, словно оправдываясь. — Понимаешь… раз уж мы в браке. И все должны честно говорить друг другу. Я хочу узнать. Анализы-то у тебя.

Я сглатываю, вглядываясь в его лицо, в это застывшее напряжение.

— А я в тот день… была сама не своя. Злая. Растерянная. Хотелось мести, и мозги совсем не работали…

Он молчит.

И это молчание хуже любого крика.

Его взгляд сверлит, вены на висках набухают, дыхание становится коротким и тяжёлым.

— Надеюсь, ты понимаешь, — его голос низкий, хриплый, словно рвётся из глубины груди, — что ты сейчас на волоске от того, чтобы я тебя по стене размазал?

Я вжимаюсь глубже в матрас, пальцы судорожно хватают простыню.

— Я… — сглатываю, чувствую, как во рту пересохло. — Ты должен понимать, Марат. Ты меня очень сильно обидел.

Он хмурится ещё сильнее, глаза сверкают тьмой, и от этого внутри холодеет, хотя кожа горит.

— А я и алкоголь — это несовместимые вещи, — шепчу быстро, почти сбивчиво, но не могу остановиться. — Ты же знаешь.

Он молчит, смотрит так, будто уже решает, ломать меня сейчас или дать договорить.

— И мне кажется… всё на это указывает, — голос срывается, и я закусываю губу до крови, — что я всё-таки переспала с тем парнем той ночью. И я не уверена... была ли защита...

Тишина падает, как гробовая плита.

Его тело напрягается, превращаясь в монолит.

И в этот миг я понимаю: дальше будет взрыв.