Глава 25

Я в шоке.

В буквальном смысле.

Меня трясет настолько сильно, что зубы стучат.

Я болтаюсь на плече Кафарова, прижатая к его груди, пока вокруг всё ревёт, гремит, кричит. И даже внутри меня кто-то кричит — громко, отчаянно, беззвучно.

— Марат, я могу сама, я... — я визжу, но голос срывается. Его пальцы врезаются в моё бедро — не сильно, но достаточно, чтобы дать понять: даже не думай рыпаться.

Он несётся вниз по лестнице, прыгает через ступени.

Я трясусь вся. Как от холода. Как от температуры. Как от ужаса.

Боже, нас хотят убить. Кто? Зачем? Что это вообще за жизнь такая? Я не успела переварить брак — уже война.

Кафаров делает рывок — и я слышу, как он что-то орёт охране. Команды сыпятся, как из пулемёта. Крики, щелчки раций, шаги.

И в этот момент — громкий глухой звук.

Как будто вся стена сдвинулась. Скрежет железа, рёв бетона. Меня ещё сильнее прижимает к себе, и я слышу, как он скалится:

— Бункер, галчонок. Добро пожаловать в мою жизнь.

Бункер?!

Что, чёрт возьми, вообще происходит?!

Он шагает вперёд, и дверь за нашими спинами захлопывается с таким звуком, что я вздрагиваю. Что-то щёлкает, клацает, и я понимаю — нас закрыли. Герметично. Нас никто не найдёт. Ни один крик не выйдет наружу.

Кафаров ставит меня на ноги.

Я тут же отшатываюсь, руки дрожат, ноги подкашиваются. В груди всё вибрирует, дышать тяжело, в ушах шум.

Я вижу стены — бетон, металл, толстенные перегородки, экран с камерами, лампы под потолком.

Это не просто подвал. Это чёртова крепость. Бункер, в котором можно пересидеть ядерный взрыв.

Я хватаюсь за ближайший стол. И всё — колени подкашиваются. Я просто опускаюсь на пол.

— Ярина? — его голос звучит где-то сверху. — Всё нормально. Ты в безопасности.

Безопасности?

Серьёзно?

Сердце долбит так, что в груди гудит, тело дрожит, меня тошнит от адреналина. Я не в безопасности. Я в каком-то фильме ужасов.

Я поднимаю голову, смотрю на него снизу вверх.

— Что это за место, Марат? — шепчу. — Что вообще... Что это всё было?

Он смотрит на меня, тяжело дышит. Словно сам только что вынырнул из ада.

— Это моя жизнь, галчонок. — Он подаётся вперёд.

Я всхлипываю. Пытаюсь втянуть воздух, но горло перехвачено. Губы дрожат.

— Ты... ты же политик! А политиков не подрывают! Политики не строят бункеры!

Он медленно подходит ближе.

А я вжимаюсь в стену. Потому что, не знаю, что дальше. Потому что здесь нет даже Алексея, который сможет вмешаться. А Кафаров и так был не в себе. А сейчас ещё и всё это. Он меня здесь замурует, и никто даже не услышит.

Но он просто смотрит.

Молча.

И это тишина страшнее, чем взрыв гранаты.

Он стоит, дышит тяжело. Глаза всё ещё пылают, но голос хриплый, низкий:

— Галчонок, не выводи. Ты достаточно сегодня сделала.

Я просто глотаю воздух. Медленно. С шумом. Как будто учусь дышать заново.

— Сейчас я выйду, — продолжает он, — а ты сядешь и будешь сидеть тихо. Без глупостей. Без новых выкидонов.

И вот тут... всё тело пронизывает холод. Не от температуры. От ужаса.

— Куда выйдешь?! Как?! — голос срывается, я резко поднимаюсь с пола, волосы лезут в глаза, в голове начинается паника. — Ты не можешь меня здесь оставить! Ты не имеешь права! Ты...

Он поворачивает голову, скалится. И сквозь этот оскал выстреливает:

— Любопытно, как ты дрожишь от ужаса, что я рядом, но не хочешь, чтобы я уходил?

— Кафаров, не смей! — я качаю головой, как бешеная. — Я умру! Я реально просто умру от страха! А если умру — это всё будет на твоей чёртовой совести!

Он ухмыляется, глаза блестят, уголки губ тянутся вверх:

— Переживу.

И, не торопясь, разворачивается. Делает первый шаг.

И всё. Моя психика вылазит в окно, машет платочком и орёт «проща-а-а-а-ай!»

Я срываюсь с места, прыгаю ему на спину так резко, что сама охреневаю от собственного идиотизма. Руки вцепляются в шею, ноги обвиваются вокруг его бёдер, я носом вжимаюсь в его кожу на шее.

— Кафаров, не смей! Не оставляй меня тут одну! — сиплю, — Я же умру без тебя! Я с ума сойду! Сдохну! Растворюсь! И тогда ты будешь не вдовец, а убийца! Слышишь?! УБИЙЦА!

Он замирает. Тяжело выдыхает. Тело подо мной напряжено, будто он сдерживается из последних сил, чтобы не треснуть башкой об стену — своей или моей.

— Галчонок... — выдыхает глухо. — Ты и правда поехала.

— ДА! — вскидываю лицо, глаза бешеные, голос дрожит. — Потому что ты ублюдок, а я на грани нервного срыва. НЕ ОСТАВЛЯЙ МЕНЯ!

Я дышу часто и неглубоко, будто кто‑то сильно надавил на мои лёгкие: вдох, выдох, вдох, выдох. Сердце колотится в горле, пальцы вцепились в его рубашку, и я прижимаюсь к нему так плотно, как будто могу вжать себя в его тело и стать невидимой для всего мира.

Он напряжённый от кончиков пальцев до шеи: в каждой мышце читается готовность сорваться, в каждом движении — сжатый проволокой контроль.

Я чувствую это всем телом — как будто держу в руках натянутую струну, которая вот‑вот порвётся. От этого мне ещё страшнее, и я сжимаю его сильнее, ноги автоматически обвивают его бёдра, а губы касаются воротника. Я как маленькая, но сильная обезьянка обвита вокруг него.

— Кафаров, не смей. Я тебе не прощу, слышишь?! — вырывается из меня. Голос дрожит и рвётся, но в каждом слове есть паника и ультиматум одновременно. — У тебя там куча охраны, не смей рисковать собой!

Он охрипло отвечает:

— Галчонок, бляха...

Я только сильнее вжимаюсь в него, ловлю его руку обеими ладонями, будто боюсь, что, отстранившись, он исчезнет навсегда.

— Кафаров, бляха! — выдавливаю я, и в словах слышится и мольба, и упрёк. — Ты мне семейную жизнь обещал, а не роль богатой вдовы. Я на такое не подписывалась! Зачем тебе все эти стрёмные громилы, если ты сам под пули должен бросаться?!

Он замолкает на мгновение, и в этом молчании я слышу удар его сердца. Рука, которая до того держала меня так жёстко, на долю секунды дрогнула. Потом он медленно поворачивает ко мне голову, броня в его глазах не совсем исчезает, но голос становится чуть мягче.

— Я не бросаюсь. Я защищаю. Ты же понимаешь разницу?

Я глотаю, слёзы собираются на краю век, но не бегут. Вместо слёз — страх и ужас, смешанные в один комок, что застрял в груди. Я дрожащим шёпотом прошу:

— Останься. Пожалуйста.

Он снимает меня со своей спины так легко, будто я пушинка. Ставлю ноги на пол — и у меня подкашиваются ноги. Глухой всхлип срывается сам собой.

Нет. Он сейчас уйдёт. Оставит меня. А я сойду с ума — не от страха за себя, а оттого, что не буду знать, что с ним там, снаружи.

— Марат… — голос срывается, я хватаюсь за его рукав, за запястье, за всё, до чего могу дотянуться. — Я ни с кем не спала. Честно. Я просто сказала, чтобы… ну… чтобы тебя позлить. Потому что ведёшь себя как козлина!

Слова срываются с губ рваными кусками.

— А мне страшно и обидно! — глотаю воздух, шмыгаю, не могу остановить дрожь. — Но я не хочу, чтобы ты сейчас пошёл и словил там пулю! Понял?!

Пальцы судорожно сжимаются на его рубашке, голос прорывается выше, тоньше:

— Я тебя даже спасти не могу! Я твою тушку даже с места не сдвину!

Кафаров замирает. Его плечи подняты, мышцы ходят под кожей, как стальные канаты. Он медленно опускает взгляд на меня — тот самый, от которого обычно хочется спрятаться. Но в этот раз в его глазах, поверх злости и напряжения, пробивается что‑то ещё: хриплая, неуместная нежность.

Он коротко, зло выдыхает.

— Галчонок, — хрипит, — блядь…

Рука, которая до этого была сжата в кулак, вдруг ложится мне на затылок. Не резко, не с привычным нажимом — а так, как будто он сам себя удерживает.

— Дура ты, — говорит тихо, но глухо, будто сквозь горло, — за такое в другой раз я тебя просто привяжу к батарее, чтоб язык прикусила.

Я всхлипываю, прижимаюсь к нему сильнее, а он медленно проводит большим пальцем по моей щеке, стирает слезу.

— Я сам решаю, куда мне идти. Но пока ты здесь — никто тебя не тронет. Слышишь? Никто.

Я уже почти не чувствую рук — они дрожат, но всё же тянутся к его карману. Почему? Чёрт его знает. Может, чтобы заглушить чужой визг в эфире. Может, потому, что голос в рации — это голос, который может снова отобрать у меня хоть крошку контроля.

Пальцы цепляются за пластик, за холодный корпус, и вдруг мне удаётся — рация срывается, начинает хрипеть прямо у меня в ладонях.

Я подпрыгиваю от неожиданности, как от удара. Эфир шипит, голос хрупкий, чужой: «— Марат, всех повязали. Сейчас разбираться будем. Допросы устраивать. На территории безопасно. Приём. Как слышно?»

Стук сердца пульсирует в висках. Я сжимаю рацию сильнее, ощущаю в пальцах вибрацию, и в эту же секунду он отстраняется.

Радио продолжает хрипеть, но теперь уже из его ладони. Он сокрушающе вздыхает, прижимает прибор к губам и отрывает короткое «слышу».

Я делаю шаг назад, ноги подкосились. Хочу предложить уйти, дать себе пять минут, выползти наружу, вдохнуть. Говорю быстро:

— Ну теперь ты не уйдёшь? Мы можем выйти и…

Он резко откашливается и кидает рацию на стол. Голос стал низким, тугим:

— Нет, галчонок. Пора тебе усвоить одну вещь. Когда я на взводе, я скидываю энергию либо кулаками, либо…

Я хватаюсь за одно слово, пытаюсь выпихнуть страх в шутку:

— Вон там стеночка хорошая, её побить можно… — стараюсь выдать это спокойно, хрипло.

Он ухмыляется, и эта ухмылка подкашивает колени.

— У меня есть другая идея, — глухо говорит он, и в следующую секунду рывком притягивает меня к себе.