Глава 26.

Дыхание сбивается к чёрту. Я вдыхаю резко, словно воздух только что подорожал.

Лёгкие горят, будто кислород стал огнём. Всё тело дрожит — не от холода, а от него. От его близости. От того, как он смотрит. Этот взгляд…

Тёмный. Глубокий. Прожигающий до костей.

Его руки держат крепко. Пальцы вжимаются в талию, будто я могу снова попытаться сбежать. Смешно. Я сейчас никуда не побегу.

Я впиваюсь пальцами в его плечи, словно это якорь в реальности, в которую я до конца не верю. Он здесь. Целый. Живой. Мой.

— Кафаров… — хриплю, и даже для себя голос звучит как мольба, как тихий срыв с оборотов.

— Я очень хорошо усвоил одну вещь, галчонок, — рычит в губы, и голос у него низкий, с хрипотцой, — твой рот всегда нужно чем-то занимать. Чтобы херню не молол.

Я только открываю рот, чтобы послать его, как он впивается в мои губы.

Резко. Жадно. Властно.

Он целует, будто хочет стереть всё: стресс, панику, мои истерики, своё бешенство. Как будто только этим поцелуем может доказать, что он рядом. Что он не ушёл. Что не оставит.

Я задыхаюсь в этом поцелуе. Потому что он... он как выстрел в грудь. Горячий, рваный, сбивающий дыхание. Его язык прорывается внутрь — и я не отталкиваю. Ни на миллиметр.

Я отвечаю.

Потому что мне это нужно.

Потому что... хочу — даже если сегодня ненавидела.

Поцелуй вспыхивает, как спичка. Вспышка, искра — и я взрываюсь внутри. Всё во мне пульсирует: злость, боль, страх, облегчение, жажда.

Я прижимаюсь ближе, целиком, намертво. Вплетаюсь в него, будто хочу раствориться. Всё внутри орёт: он мой. Только мой.

И если это и есть безумие — пусть. Я в нём.

С ним.

Я захлёбываюсь в его поцелуе. Он впивается в мои губы так, будто вырывает у меня последнее слово, лишает права спорить, думать, дышать. Жадно, срывая дыхание, без остатка.

Я тону.

Каждое его движение как удар по моему самоконтролю. Его язык давит, жёстко, настойчиво, и я вздрагиваю, потому что внутри всё скручивается в тугой узел. Я цепляюсь за него, пальцами впиваясь в кожу, будто только он держит меня на плаву.

Марат отрывается от моих губ, и я не успеваю сделать вдох — он уже скользит по щеке, подбородку, к шее. Целует, будто ставит след, как клеймо. Жарко. Страшно. Слишком сильно. Но я не отталкиваю.

Он хрипло выдыхает мне в ухо:

— Доводишь, сучка, до предела.

Мои пальцы дрожат, когда я поднимаю руки и цепляюсь за его рубашку, стягиваю, тяну ближе, словно сама провоцирую. И он чувствует это. Чувствует. Его тело напрягается. Он снова целует — сильнее, требовательнее. Мои колени сдаются, я ощущаю, как он прижимает меня к себе, и мир вокруг стирается.

Я чувствую, как дрожь проходит по его телу, будто всё, что произошло за эти часы — срывы, взрыв, страх за меня — он впитывал в себя до последнего. И теперь срывается.

Горячее дыхание обжигает кожу. Его губы скользят, будто оставляя зарубки. Моя голова откидывается назад — не потому, что так надо, а потому что я больше не могу сопротивляться.

Я чувствую, как он дышит. Тяжело. Хрипло. Как каждый вдох срывается с губ сдержанным рычанием.

— Любишь играть на нервах, галчонок? Нравится адреналин? — почти неслышно рычит.

Я зажмуриваю глаза. Потому что знаю — я тоже на грани. Сердце колотится в висках. Ладони горят, кожа будто пульсирует.

Марат медленно отрывается от моей шеи, смотрит в глаза. Лоб ко лбу.

— Ты же сам меня на всё провоцируешь, Кафаров, — выдыхаю. Хотя не уверена, кого пытаюсь убедить. Его? Себя?

— У меня даже сейчас предохранители не включаются.

Он закрывает глаза на миг. Глубоко вдыхает. Грудная клетка подо мной поднимается.

Тишина.

Глухая. Тёплая. Напряжённая.

Я же веду пальцами по коже на его груди. Пальчики подрагивают. Но мне нравится вот этот ток, который проходит через подушечки. И он исходит от него.

— Я и так была послушной, Марат, но всё происходящее...

— Галчонок, — он сжимает пальцами мой подбородок, в глаза заглядывает. Усмехается нахально, — ты ни хрена не знаешь о послушании.

Я не успеваю даже возразить. Потому что подлетаю в воздухе. Он подхватывает меня под ягодицы. Спина упирается в стену. Я на автомате обхватываю его ногами.

Марат вжимает меня своим телом в прохладную стену. Настолько близко, что я чувствую его возбуждение.

— Должен признать, что твоя задумка с распаковкой твоего свадебного наряда пиздец как меня завела.

Из горла вырывается тихий смешок.

— Цени меня, Кафаров, только я на такое способна.

Он громко рычит и снова накидывается на мои губы. Он удерживает меня одной рукой, а вторая уже скользит между нами. Он поглаживает меня через трусики, и я краснею до кончиков ушей. Потому что я до неприличия влажная.

— У кого-то здесь потоп, галчонок....

Я откидываю голову назад, глаза сами собой закатываются. Потому что его прикосновения — это не просто пальцы на коже. Это будто короткое замыкание под кожей. Снова. И снова. Как вспышки. Как молнии, что пронизывают насквозь.

Я не хочу этого.

Но, чёрт возьми, я это чувствую.

Пальцы Марата поглаживают, исследуют, мучительно медленно скользят по самому чувствительному месту. И я подрагиваю. Тело дрожит, сердце вжимается в рёбра, а я сильнее сжимаю его бёдрами.

Он чувствует это. Конечно, чувствует.

— Нервничаешь? — рычит в губы. — Или возбуждает?

Я не отвечаю. Потому что даже голос предаёт меня. Он распадается, застревает в горле. Всё, что могу — выдохнуть ему в губы. Горячо. Отрывисто. И снова потерять контроль, когда его пальцы начинают двигаться. Настойчивее. Ниже. Глубже. Но всё ещё — осторожно, будто дразня, будто испытывая предел.

И я начинаю двигаться. Инстинктивно. Ритмично. Навстречу ему. Навстречу себе. Навстречу этой жаркой точке между болью, отчаянием и безумием, в которой растворяются все «не могу», «не должна», «не прощу».

Я не могу отрицать — тело откликается на него. Предательски. Точно. Безошибочно. И не сказать, что против воли. Это уже не совсем, правда. Это уже... признание. Без слов. Без обещаний. Только дыхание. И пульс. И дрожь.

Его лоб опирается о мой. Грудь ходит в такт моей. Мы сливаемся — не совсем ещё, но почти. Я ощущаю, как натянуты его мышцы. Как сдерживается. Как ярость сходит на нет, уступая другому инстинкту. И я не отталкиваю его. Не вырываюсь.

Потому что больше всего сейчас боюсь остаться без этого.

Без него.

Он будто замедляется. Каждый его жест становится нарочно медленным, тягучим, как будто он изучает меня, находит новые точки, через которые можно впустить ток.

Я всхлипываю, плечи дрожат, ногти цепляются за его плечи, а сама не могу перестать двигаться ему навстречу.

— Марат… — хриплю. Это чистое издевательство.

Он наклоняется к самому уху, дыхание горячее, слова ленивые, низкие:

— Галчонок, всё, что нужно… это только признать, что ты пиздец как хочешь.

Я запрокидываю голову, губы сами находят воздух:

— Кафаров…

Он усмехается, голос обволакивает меня, обжигает:

— Никогда моя фамилия не звучала более сексуально, галчонок.

Я пытаюсь поднять голову, выдавить угрозу, но выходит только хрип:

— Ты сейчас рискуешь остаться без секса на всю свою семейную жизнь. Я слово даю, что больше никогда… я… а-а…

Этот гад не даёт договорить. Пальцы медленно входят в меня, мучительно неторопливо. Его большой палец в это время скользит выше, точно знает, куда надавить, чтобы выбить из меня остатки слов.

Из горла вылетает хриплый стон, рваный, отчаянный. Бёдра сами двигаются ему навстречу, ладони скользят по его спине, пытаются зацепиться, удержаться. В голове пусто, только одна мысль: он сводит меня с ума.

Он шепчет прямо в губы:

— Вот так. Признай. Чувствуй.

Я сжимаю его плечи сильнее, и, захлебнувшись воздухом, шепчу:

— Ненавижу тебя… и хочу.

Он рычит, почти неслышно, но этот звук бьёт током сильнее, чем прикосновения.

Я больше не дышу — я глотаю воздух. Рот приоткрыт, глаза закрыты, руки дрожат.

Он всё ещё внутри меня. Пальцами. Уверенно, точно. И в этой уверенности — что-то безумно опасное. Он знает, что делает. И знает, как на меня действует. Этот гад изучил меня. Моё тело. Все мои эрогенные точки, а сейчас подло всем этим пользуется.

Но теперь… теперь уже не только он управляет.

Я теряю контроль.

Мои руки скользят выше — к шее, к челюсти. Я притягиваю его ближе, губами ищу его рот, и в этом поцелуе — всё, чего я не сказала. Всё, что чувствую.

Я целую его. Резко. Глубоко. Вцепляюсь в него, будто в последний шанс спастись. Я двигаюсь — не думая, не анализируя. Просто телом. Просто всем, чем могу.

Бёдра сами ищут опору, подстраиваются под его ритм. Я жму его ногами, как будто хочу утопить себя в нём. И от этого мне жарко до грани.

Марат выдыхает мне в рот обжигая:

— Вот это мой галчонок…

Он на миг останавливается — будто даёт мне сделать выбор. Ещё есть секунда, чтобы отстраниться. Чтобы отвернуться.

Но я цепляюсь за него сильнее.

Сама подаюсь навстречу, будто прошу: не останавливайся.

Я шепчу, уже не стесняясь дрожи в голосе:

— Не отпускай.

Он рычит, руки снова обвивают мою талию, губы снова захватывают мои, и всё — весь бункер, страх, прошлое — исчезает.

Есть только он.

Только я.

Только жара под кожей.

И то, как мы сгораем в этом поцелуе, чтобы родиться снова.

Я слышу, как он тяжело дышит — это не просто дыхание, это хриплый рваный звук, будто он сдерживает зверя внутри.

Кафаров целует меня в губы, потом резко отрывается, проводит губами по шее, оставляя влажный след, опускается ниже, будто метит каждую точку на моём теле. Я чувствую, как он чуть сильнее сжимает мои бёдра, пальцы скользят по ним, а дыхание становится ещё горячее.

И вдруг — звук. Едва слышный, но такой отчётливый.

Металлический, короткий, знакомый.

Я всхлипываю, потому что понимаю, что это — расстёгивается молния на брюках. Ширинка.

У меня перехватывает дыхание. В груди будто кто-то дёрнул струну. Марат не торопится — наоборот, он специально делает это медленно. И этим сводит меня с ума ещё сильнее.

Я зажмуриваюсь, прижимаюсь к нему лбом, пальцами сжимаю его плечи, всхлипываю:

— Марат…

Он рычит низко, почти у самого уха:

— Галчонок, скажи… — его голос становится почти ласковым, но в этой ласке — хриплая власть, — как сильно ты хочешь.

Я кусаю губу, не зная, что ответить. Хочу ли я? Уже глупо отрицать. Тело выдаёт меня полностью: дыхание сбито, внутри жар, каждая клеточка тянется к нему.

Он проводит ладонью по моему лицу, большим пальцем касается губ, взгляд всё тот же — чёрный, обжигающий.

— Скажи это, — шепчет, всё ещё медленно расстёгивая ширинку. — Скажи что хочешь.

Я хватаю его за запястье, но не отталкиваю. Наоборот. Сжимаю, цепляюсь. Слова рвутся наружу, хриплые:

— Хочу.