Глава 27.

Сердце уходит в пятки.

Он дышит чаще. Я — тоже. Грудь вздымается, как после бега, а внутри будто срывается что-то. Всё трясётся. Вся я — комок нервов, огня и… нет, не страха. Это не страх. Это желание, которое захлёстывает с головой.

— Галчонок... — хрипит, и голос у него уже не такой хищный, как раньше, а низкий, потусторонне — глубокий. Сдержанный. Слишком сдержанный.

Он будто ждёт. Играет. Секунда. Другая. Он всё ещё держит меня. Тело тянется к нему само. Я не отстраняюсь — наоборот, только крепче сжимаю его бёдрами. Я хочу этого. Хочу его. Хочу забыться.

— Не издевайся, — шепчу я, дрожа.

Марат усмехается. Прикусывает кожу у меня на шее. Оставляет след. Его ладонь скользит вверх по моему боку, а вторая удерживает меня крепко, будто боится, что я исчезну.

Я чувствую, как между нами становится жарче. Мышцы напрягаются, давление его пульсирующего члена на моей дырочке уверенное, будто он точно знает, как именно лишить меня воздуха.

Я откидываю голову назад. Спина выгибается от толчка удовольствия, которое пробегает по позвоночнику искрами. Всё внутри плавится. Мне жарко. Губы сами распахиваются, и из меня вылетает стон.

Кафаров движется медленно. Не спешит. Как будто нарочно растягивает момент, доводя меня до предела. Он не даёт забыться. Он заставляет прочувствовать каждую секунду. Каждое соприкосновение. Каждую дрожь.

Он наклоняется чуть ниже, губы касаются кожи. Сначала медленно, будто пробует вкус, потом жаднее, глубже. Поцелуи становятся горячее, он оставляет их по моему телу, как дорожку — от шеи вниз, по ключицам.

Я закатываю глаза. Мир расплывается, я перестаю его видеть — остаётся только ощущение. Каждое движение его губ как разряд электричества. Я выгибаюсь, пальцы сами находят его волосы, вцепляются, будто пытаюсь удержаться на поверхности, а не утонуть.

Кафаров продолжает — нежно, но властно. Я чувствую, как его дыхание становится горячее, как всё тело напрягается, толчки становятся рванее, сильнее, будто в нём копилось это слишком долго.

Я отвечаю: уже без страха, без слов. Инстинктивно двигаюсь навстречу, чувствую, как каждая его толчковая волна проходит через меня, скручивает, заставляет дрожать.

В комнате остаются только тяжёлое дыхание, шёпоты, приглушённые стоны.

— Марат… — срывается у меня, но дальше — только стон, потому что он двигается мощнее, каждое движение выбивает из меня воздух.

Он снова склоняется, губами касается моей груди, ловит сосок губами, проводит языком — нежно, но настойчиво, и я не выдерживаю: голова запрокидывается назад, пальцы тянут его волосы, из горла вырывается хриплый крик.

Мир стягивается в одну точку — здесь и сейчас. Он — целиком. Я — целиком. В этом ритме, в этой тёплой, жгучей волне.

Он ускоряется, толчки становятся ещё сильнее, ещё глубже, он срывается, как будто теряет контроль, и я вместе с ним. Слов больше нет. Есть только жар, движения, и этот безумный, сладкий хаос, в котором мы оба тонем.

Его движения становятся более настойчивыми. Я чувствую это каждой клеткой — как будто всё тело настраивается на один ритм. В ушах шумит кровь, дыхание срывается с губ, сердце бьётся где-то в горле, пытаясь вырваться наружу.

Каждое его движение будто подстраивается под мой сбивчивый ритм. Толчки идут один за другим, и с каждым таким движением внутри всё сильнее сжимается. Волнами. Горячими, расплавленными, беспощадными.

— Марат… — выдыхаю я, будто сама себе не верю, что произношу его имя так — с надрывом, с дрожью, с полной потерей контроля.

Он рычит мне в ухо, целует, скользит губами по шее, прикусывает кожу под ключицей — и я вздрагиваю, откидываю голову, зажмуриваюсь. Всё пульсирует. Всё стонет. Я. Он. Пространство вокруг.

Он целует меня — не нежно, а будто утоляя жажду. С хрипом, с жадностью. Губы требуют, язык прорывается внутрь, и я больше не думаю. Тело движется само. Навстречу. В ответ. Вперёд.

Грудь обжигает, когда он касается её губами. Жадно, будто это необходимость. Его ладонь держит меня, и в этой хватке — контроль, власть, сила. Но не жестокость. Это будто доказательство: ты моя. Ты здесь. Смотри, как сильно ты можешь чувствовать.

Я не сдерживаюсь. Мои ногти впиваются в его кожу. Я ощущаю, как под ладонями напрягаются его мышцы. Его тело живёт подо мной, внутри меня — мы как единое целое, движущееся в бешеном, взрывоопасном ритме.

Мир тает. Всё сжимается до этой точки — здесь, сейчас, между нами. Ни слов, ни мыслей — только жар. Вибрации под кожей. Хрип. Стон. Поцелуй. Безумие.

И я хочу этого безумия. Хочу тонуть в нём. Сгореть в нём. Только бы не возвращаться туда, где боль, страх и холод.

Только бы остаться с ним — вот таким. Живым. Настоящим. Моим.

Тяжело дышим оба. Словно пробежали марафон, и теперь воздух — это роскошь.

Я прижата к его груди, щекой касаюсь его влажной кожи. Горячо. Тихо. Словно мир на пару минут выдохнул вместе со мной. Но сердце всё ещё скачет в груди — не от страха, нет. От переизбытка эмоций. От него. От всего.

Он держит меня. Одной рукой за талию, другой — за затылок. Не отпускает. Будто боится, что я опять взорвусь, если хоть на секунду ослабит хватку.

Я медленно отстраняюсь. Веки тяжёлые, а взгляд как будто затуманен. Ресницы влажные, слёзы текли — не от боли. Просто накопилось. Слишком много. И я как будто выпустила всё это из себя.

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент — рация оживает.

Глухой треск. Потом знакомый голос. Спокойный. Сухой. Противный до мурашек. Алексей.

"Я, конечно, очень сильно извиняюсь, но если там ещё кто-то живой остался, было бы неплохо, чтобы вы вылезли из берлоги."

Я закатываю глаза и с усилием опускаю лоб Кафарову на плечо:

— Ну что за человек, а?.. — выдыхаю.

Марат только тихо фыркает. Я чувствую, как дрожит у него челюсть — усмешку сдерживает.

— Я даже представить не могу, насколько он незаменимый, раз позволяет себе ТАК разговаривать, — сиплю, едва не хохоча сквозь слабость.

— У него, сука, отсутствует чувство страха, — отзывается Марат, берёт рацию, подносит ко рту.

— Ещё слово — и тебя запрут в бункере на ночь с кем-то из шлюшек, которых охрана себе заказывает. Зная твой страх к венерическим заболеваниям...

Пауза.

А потом — это мерзкое довольное хмыканье:

— Принял. Уже молчу.

Марат откладывает рацию. Разворачивается ко мне. Его пальцы тянутся к моему подбородку. Осторожно. Словно я стеклянная.

— Ты как? — спрашивает.

Я не отвечаю сразу. Смотрю на него. В упор. И только потом шепчу:

— Лучше, чем была. Хуже, чем могла бы быть. И всё равно… с тобой.

Он смотрит на меня. Долго. И тихо говорит:

— Пошли, галчонок. Пора принимать реальность.

Я медленно киваю.

Марат помогает мне натянуть бельё, аккуратно — будто не он меня пять минут назад размазывал по стене, а какой-то заботливый муж. Я поджимаю губы, когда он протягивает свою рубашку.

— Надевай, галчонок, — шепчет, и я молча просовываю руки в рукава, ловлю его взгляд. Он всё ещё напряжённый, но уже не зверь.

Молчу секунд десять. Потом выдыхаю:

— Кафаров, но я всё равно скажу. Меня пугает то, что у тебя есть бункер.

Он дёргает уголком губ в ухмылке. Почти усмехается:

— Из всего, что произошло, тебя пугает бункер, галчонок?

И хмыкает. Наглый. Подталкивает меня к двери.

— Я такое только в фильмах видела, — бормочу. — И как теперь жить? Каждый шаг оглядываться? Нас ведь могли убить... Просто вот так, бах — и всё?

— У тебя будет охрана, — отвечает он спокойно.

Я останавливаюсь, оборачиваюсь к нему. Смотрю щурясь:

— Хм… десять шкафов-детин с лицами киллеров, которые будут шаг в шаг за мной ходить и пялиться, как я кофе пью? Это, по-твоему, нормально?

Он поднимает бровь.

— Как на тебя это непохоже, Кафаров, — добавляю я с иронией...

Он только скалится. А я уже чувствую, как внутри подступает тревога.

Шутки шутками... а мир у меня, похоже, теперь совсем другой.

Мы поднимаемся из бункера — медленно, осторожно. Внутри всё будто выжжено до пепла, но снаружи… хуже.

Я только делаю шаг в сторону выхода, как босая нога с предательским шлепком встаёт прямо на что-то острое.

— Ай! — взвизгиваю. Внутри всё обрывается от боли, как будто иглой пронзило.

Секунда — и колени подкашиваются.

— Блядь, — рычит Марат и подхватывает меня на руки прежде, чем я окончательно оседаю на полу.

Он держит крепко, резко, одной рукой, второй придерживает за бедро.

— Ай-ай-ай… — хнычу, пальцами вцепившись в его плечо. Нога пульсирует, жжёт, как будто на неё вылили кипяток.

— Ты стекло в ногу вогнала, галчонок, — скалится он зло, но голос хриплый от злости не на меня — на ситуацию. — Бляха, почему я не удивлён?

Я закатываю глаза, сжав зубы:

— Ага, только этого не хватало для полного свадебного альбома: "Первая кровь жены".

Он рычит себе под нос что-то нецензурное, несёт меня в сторону ближайшего дивана.