Глава 4.

Внутри меня мгновенно всё напрягается, сжимается в тугой комок, лишь от одного его взгляда. Жёсткого, тёмного, пронзающего насквозь. Глаза Марата горят холодным, беспощадным пламенем, и в них я отчётливо вижу, как терпение медленно, но верно заканчивается.

Да, я помню, что в лесу, сломленная и испуганная, обещала ему всё и даже больше. Но сейчас... Сейчас я наконец-то вернулась в реальность. Сейчас мои мозги начали работать, включилась логика. Я вдруг осознаю, что тоже могу играть в его игру. Да, худшего не избежать, но ведь я могу стать женой на тех условиях, которые сама сумею выторговать.

— Повтори, — хрипит Марат, его голос пропитан угрозой.

Он делает шаг ко мне, медленно, почти лениво, будто хищник, загоняющий свою жертву в угол. С каждым его движением мои нервы натягиваются ещё сильнее.

Я выпрямляюсь, заставляя себя смотреть прямо в эти пугающие, безжалостные глаза. Сердце бешено стучит, в горле пересыхает, но я собираю всю свою храбрость и повторяю чуть громче, более уверенно:

— Я хочу поговорить. На моих условиях, — выдавливаю слова сквозь пересохшие губы.

Глаза Кафарова темнеют ещё больше, становятся чёрными, словно штормовая ночь. Его губы медленно кривятся в опасной усмешке, которая предвещает мне настоящую катастрофу.

— Думал, показалось, а нет, ты действительно решила, что можешь мне диктовать условия?

— Я просто хочу переговоров, — чуть тише произношу я, чувствуя, как голос начинает дрожать, и это меня безумно злит. — Согласись, тебе тоже будет проще, если я не стану устраивать скандал при первой же возможности.

Его грудная клетка резко поднимается от глубокого вдоха. Он злится, он пытается сдерживаться, но я вижу, как натянутая струна его терпения. И если я сейчас перейду грань, он сорвётся.

— С чего ты взяла, что мне будет проще? — тихо, но очень угрожающе спрашивает Кафаров. — Может, мне нравится, когда ты устраиваешь истерики? Люблю наблюдать, как ты мечешься, словно испуганная мышь, не зная, в какую щель спрятаться от меня. Это так развлекает, галчонок.

Слова режут больно, как лезвие, но я не позволяю себе опустить глаза. Глубоко вдыхаю, словно набираю воздуха перед прыжком с высоты.

— Ты можешь делать вид, что контролируешь ситуацию, — медленно говорю, с трудом сдерживая дрожь в голосе, — но журналисты уже задали слишком много вопросов. И если завтра я заявлю, что ты принуждаешь меня к браку, бьёшь и удерживаешь силой, у тебя будут проблемы похуже, чем те, что я уже доставила.

Его взгляд становится совсем ледяным. Он сжимает кулаки так сильно, что на костяшках белеет кожа.

— Сильно головой ебанулась в кабинете врача?

Он голову набок склоняет, даже смотрит издевательски сочувственно.

— Я...

— Видать сильно, остатки мозгов там и потеряла. Я тебе напомню, галчонок, как обстоят дела.

Он делает ещё один шаг вперёд, заставляя меня инстинктивно отступить назад. Моё дыхание сбивается, сердце начинает стучать с такой силой, что, кажется, оно готово вырваться наружу. Я делаю ещё шаг, и моя спина внезапно упирается в дверь. Всё, я попалась в ловушку.

Марат приближается вплотную, прижимая меня к двери своим телом. Я чувствую тяжесть его груди, жар его кожи, слышу, как он шумно выдыхает воздух. Его глаза пылают яростью, пугающей своей непредсказуемостью.

— Один мой звонок, и твой друг уйдёт на тот свет, — хрипло шепчет он, наклоняясь так близко, что наши лица почти касаются. — Или ты забыла условия нашей сделки? Он живёт, пока ты слушаешься меня.

Меня начинает трясти от ярости и беспомощности. Я отчётливо осознаю весь ужас ситуации, в которую попала. Марат будет держать меня на этом поводке до конца моих дней, бесконечно шантажируя Антоном. Нет, я не могу так жить. Мне нужен иммунитет для друга, другие условия. Я должна выторговать себе свободу действовать хотя бы за себя. Хотя бы в этом.

— Антон сейчас под прицелами камер, — отчаянно шепчу, голос мой дрожит, но слова звучат неожиданно уверенно. — Журналисты раздуют историю с его смертью так, что ты захлебнёшься во всём этом дерьме. Тебе не нужна эта шумиха. Не говоря уже о вопросах, которые будут задавать. Снова и снова.

— Галчонок… — рычит он, его пальцы резко и грубо обхватывают мою шею, фиксируя голову так, что я не могу даже пошевелиться.

Вздрагиваю, когда чувствую, как он медленно проводит носом по моей щеке, доходя до уха. Мурашки предательски пробегают по коже.

— Ни один конкурент не смог прижать меня к стенке, — шепчет он прямо мне в ухо, его голос становится угрожающе тихим, низким, отчего внутри меня всё сворачивается в холодный комок. — И у тебя, мелкая сучка, тем более не получится.

От его слов дыхание застывает в груди. Его глаза вспыхивают ещё ярче, и он сжимает шею сильнее, почти до боли.

— Думаешь, я не найду способ тебя заткнуть? Думаешь, статус жены тебя защитит? — он резко усмехается, взгляд становится жестоким. — Наоборот, он даёт мне полную власть над тобой. Я буду играть с тобой, ломать, перекраивать под себя, пока ты не начнёшь просить пощады. Но даже тогда я не остановлюсь. Я буду наслаждаться каждой твоей слезинкой, каждым твоим всхлипом.

Его слова бьют по мне с такой силой, что внутри всё обрывается, превращается в холодную пустоту.

Каждое произнесённое им слово кажется ножом, который медленно и болезненно вонзается глубже, рассекая все мои нервы и чувства.

Мерзко. Страшно. Невыносимо больно.

Этот человек… Человек, которому я почти призналась в любви, которому доверила самое сокровенное, теперь смотрит на меня с такой жестокой, хищной усмешкой, словно ему нет ничего приятнее, чем сломать меня окончательно.

Вздрагиваю, когда он снова склоняется ближе, ощущаю его дыхание на своей коже, горячее и обжигающее. Но я не отступаю.

Если отступлю сейчас – пути назад не будет. Я подпишусь на всё, что он захочет сделать со мной.

Стану безвольной куклой, игрушкой в его руках, с каждым днём позволяя ему больше и больше. Это будет хуже смерти.

Собирая все остатки сил и мужества, я смотрю прямо в его холодные, безжалостные глаза и тихо произношу:

– Хорошо, ты сломаешь меня, перестроишь и всё прочее. Но как ты думаешь, что будет дальше?

Он ухмыляется, и от его усмешки становится ещё хуже – жестоко, холодно, беспощадно.

Его глаза вспыхивают злостью и презрением, он резко и хлёстко отвечает:

– А дальше, галчонок, ты будешь ровно тем, кем я захочу тебя видеть. Покорной, послушной женой, которая будет благодарна за каждый мой взгляд, за каждое прикосновение. Будешь сидеть на поводке, ждать моего прихода.

От его слов по телу проходит такая ярость и боль, что внутри всё буквально горит огнём.

Я стискиваю зубы, глотая крик, который рвётся наружу. С ним нельзя по-хорошему, нельзя мягко. Он понимает только язык силы и угроз.

– Ты сейчас в ярости, потому что я соврала тебе про другого… – с трудом заставляю себя говорить. – Или ещё из-за чего-то. Я понятия не имею, что сделало из тебя такого монстра. И, честно говоря, мне плевать.

Мой голос звучит неожиданно ровно и холодно, хотя внутри всё кипит от ужаса и гнева одновременно.

Я вижу, как от моих слов лицо Марата становится ещё жёстче, темнее. Скулы его напрягаются, губы кривятся в такой злобной усмешке, что моё сердце едва не останавливается от ужаса.

Его глаза сверлят меня насквозь, и я отчётливо вижу в них обещание жестокой расплаты.

Я сглатываю комок в горле, собирая последние остатки смелости, и продолжаю:

– Мне плевать, что ты там сейчас чувствуешь. Больше меня заботит то, что будет дальше. И ты сам прекрасно знаешь, что вся эта свадьба нужна тебе только потому, что нас поймали журналисты.

От этой мысли внутри всё сжимается болезненным комком. Потому что это правда. Кафаров не хотел меня в жёны.

Я была для него лишь игрушкой, любовницей, развлечением на один раз. Трахнуть, получить желаемое и отправить домой – вот и всё, чего он хотел от меня.

– Ты ведь хотел жениться на моей сестре, – я с трудом удерживаю голос ровным, хотя каждое слово причиняет почти физическую боль. – Почему именно Ясмин? Я знаю ответ. Потому что она идеальная жена политика. Красивая, умная, воспитанная, всегда знает, что и кому сказать. Никогда не говорит лишнего, всегда улыбается, даже если ей больно или неприятно. Она – идеальная картинка, которая никогда не подведёт. Идеальный аксессуар, которым можно похвастаться перед публикой, не боясь последствий. Именно поэтому тебе нужна была она, а не я.

Каждое слово даётся мне через силу, заставляя снова и снова переживать болезненную правду.

Я чувствую себя маленькой, ничтожной, никому не нужной игрушкой, от которой готовы отказаться при первой же возможности.

А после забрали обратно – не наигрались.

– Я не такая, – тихо произношу я правду. – Я не подходила. Но теперь ты вынужден жениться на мне. И ты будешь вынужден принять последствия своего решения. Но при этом тебе нужна такая, как Ясмин.

– Завязывай, – рявкает Марат, впечатывая меня сильнее в своё тело. – Ты, блядь, всё время переиграть пытаешься. То не женись на Ясмин, то не женись на мне. Мне похуй на твои истерики и…

– Я знаю. И я не верю наивно в то, что что-то можно переиграть. Это просто факт. Тебе рядом нужна счастливая кукла. Которая будет создавать образ, подкупать голоса замужних женщин, матерей, которые мечтают, чтобы их мужья были похожи на тебя. Что могу дать тебе я? Запуганную, сломленную девушку с заплаканными глазами, которую увидят журналисты пару раз в год?

Сердце бешено колотится, слова срываются с губ едва ли не через силу. Я чувствую себя на грани, словно иду по тонкому льду, и каждый шаг может стать последним.

От его близости внутри всё сжимается, тело дрожит от напряжения, нервы натянуты до предела.

Мне страшно до ужаса, и единственное, что держит меня сейчас на плаву – отчаянное желание хоть раз добиться своего.

В глазах Марата мерцает ледяная ярость. Мои руки начинают дрожать ещё сильнее, сердце пропускает удар, дыхание сбивается.

– Ты сильно дохуя на себя берёшь, галчонок, – хрипло произносит он, медленно и угрожающе. – Думаешь, можешь ставить условия? Думаешь, мне важно, что там увидят журналисты? Да мне плевать, что они там увидят. Я им такую картинку покажу, что они слюной захлебнутся, а ты будешь тихо сидеть и молчать.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не отвернуться, не отвести глаза. Его слова режут больно, резко, словно бритвой по живому. Но я всё ещё не сдаюсь.

– Запуганная жена убьёт твою карьеру, – говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал твёрдо. Я справлюсь. Я смогу. – Мы оба это понимаем. Но я могу стать идеальной картинкой, такой, как тебе нужно. Что бы ты со мной ни делал здесь, на публике я буду улыбаться и боготворить тебя.

– Смотри-ка, как заговорила, – ухмыляется он хищно. – А ведь ещё даже и трети не знаешь того, что я планирую с тобой сделать.

– Я вытерплю. Всё. Если мы договоримся. За пределами этого дома мы можем быть партнёрами. Я могу помочь…

– Ты себе помочь не можешь, блядь,

Рявкает Марат, резко хватая меня за горло.

Его ладонь сжимается на моей шее, пальцы больно впиваются в кожу, дыхание тут же становится поверхностным и прерывистым.

Я отчётливо вижу, насколько он сейчас взбешён: его лицо перекошено яростью, глаза почти чёрные от злобы, скулы заострены, а губы плотно сжаты.

Я инстинктивно хватаюсь за его запястье, пытаясь ослабить хватку, но безуспешно.

– Мы можем помочь друг другу, – выдавливаю я через сдавленное дыхание, едва способная говорить под давлением его пальцев на моей шее. – Я могу вернуть тебе шанс выиграть эту гонку. А ты… Ты отплатишь мне парой небольших уступок. Разве желание выиграть на выборах не сильнее твоей ненависти? Разве ты не выбирал карьеру каждый раз? Что для тебя важнее, Марат? Месть или карьера?