Глава 31.

Скрип повторяется. Я дёргаюсь, цепляюсь ладонью за стену.

— Кафаров, я ещё не закончила! — выкрикиваю, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, но выходит сорванно. — И вообще, это наглость — вот так без спроса врываться!

Шум воды глушит собственные слова, но ответ не нужен.

Дверца душевой тихо скользит в сторону, и я застываю.

Передо мной стоит Марат. Без одежды. Совсем.

Я сглатываю воздух. И ведь я не первый раз вижу его голым. Но моя реакция... Она пугает меня настолько, что я уже готова в слив запрыгнуть. Только это мне не поможет устроить побег. К сожалению.

Кровь, кажется, перестаёт циркулировать. Сердце бьётся быстро, как будто пытается вырваться наружу. Щёки горят, дыхание сбивается, в животе что-то падает и тут же поднимается вверх.

Горячие струи воды теперь только сильнее разгоняют жар.

— Кафаров… — выдыхаю, едва шевеля губами. — Ты…

Он смотрит спокойно, чуть склонив голову, а потом хрипло произносит:

— Наглость — удрать в душ и не пригласить с собой мужа, галчонок.

Он делает шаг вперёд. Пар обволакивает нас обоих. Я не двигаюсь.

Только чувствую, как сердце продолжает биться в висках, и понимаю: бежать поздно.

Я часто вдыхаю и выдыхаю, но толку ноль — дыхание всё равно сбивается, сердце колотится, будто пытается пробить рёбра.

Пар давит, воздух густой, липкий, и от его близости становится только жарче.

— Кафаров, — выдыхаю, стараясь говорить спокойно, — здесь мало места для двоих. И ехать зайцем вроде не в твоих правилах. Так что…

Он хмыкает, медленно, лениво.

— Так что я присоединюсь к тому, кто едет не зайцем.

Смеётся. Хрипло.

И в ту же секунду я резко выдыхаю, потому что его руки обхватывают меня за талию.

Горячие ладони ложатся на кожу, и всё внутри будто сжимается.

Ни страха, ни протеста — просто короткий сбой, когда тело решает, что сопротивляться бесполезно.

Он чуть склоняется ко мне, и я слышу его дыхание — тяжёлое, глубокое, в такт моему.

Тянется за мочалкой, висящей на полочке.

Движения размеренные, как будто он всё делает нарочно медленно.

Я замираю на одном месте, потому что как раз в этот момент в попку упирается внушительный стояк.

— Выдави на неё гель, — хрипит мне прямо в ухо.

Я закатываю глаза. Не от раздражения — от мурашек, которые проходят по спине.

Его голос низкий, обжигающий. Гореть мне в аду. Божечки…

Пальцы дрожат, когда я выдавливаю гель на мочалку. Аромат чего-то терпкого и свежего сразу заполняет воздух.

Он вспенивает гель. Пена оседает на его ладонях, и я чувствую, как между лопаток пробегает дрожь.

Он не торопится, подступает ближе, и я не знаю, что сильнее — пар, вода или этот жар под кожей.

Мой пульс где-то в горле, дыхание короткое.

Ни шагу назад, потому что, если двинусь — точно сорвусь.

— Расслабься, — произносит он глухо, почти у самой шеи.

Я не отвечаю. Не могу.

Тело само реагирует — будто помнит, что делать, даже если голова кричит «стоп».

Он двигается медленно. Слишком. Каждое его движение будто тянет за собой воздух — густой, горячий, липкий.

Марат проводит ладонью по моему плечу, и я чувствую, как через кожу проходит дрожь. Не сильная — просто едва заметная, но она будто открывает всё, что я пыталась спрятать.

Он не торопится. И именно это сводит с ума. Я слышу его дыхание рядом. Оно сбивается вместе с моим.

Пар, шум воды, капли на коже — всё мешается, превращаясь в один сплошной гул.

— Ты слишком напряжена, — хрипит он, будто это констатация.

— А ты слишком самоуверенный, — выдыхаю в ответ, но голос получается хриплым, почти шёпотом.

Он тихо усмехается, низко, коротко.

— И всё же не отодвигаешься.

Я молчу. Потому что, правда — не отодвигаюсь. Не могу. Ни шагу в сторону. Потому что, если шаг сделать назад, я сама насажусь на кое-что твёрдое и пульсирующее.

Где-то глубоко внутри что-то пульсирует, разгоняет кровь, заставляет сердце биться быстрее.

Я не знаю, чего боюсь больше — его или себя рядом с ним.

Марат говорит тихо, у самой шеи:

— Смотри, галчонок, горячая вода смывает всё. Даже то, что не хочешь признавать.

Он сжимает мочалку, и пена скользит по коже — тёплая, мягкая.

Он двигается спокойно, как будто действительно просто хочет помочь.

А у меня внутри всё дрожит.

Шум воды глушит звуки, оставляя только его дыхание рядом.

Каждый его вдох чувствуется кожей. Каждое касание — будто что-то говорит, но без слов.

Я пытаюсь не смотреть. Не думать. Просто стою. Но сердце всё равно бьётся слишком громко.

Закрываю глаза, когда мочалка касается груди. Соски затвердевают в этот же момент. Грудь до ужаса чувствительная. А Кафаров как будто издевается. Специально медленно водит мочалкой, задевая соски.

Закусываю губу, чтобы не выпустить наружу тихий стон.

Он скользит мочалкой ниже. Проходится по коже живота.

— Расставь ноги, галчонок.

Хрипит на ухо. И это так... порочно... Так... непозволительно. Но я подчиняюсь.

Мочалка скользит между ног. И я больше не могу сдерживаться. Откидываю голову ему на плечо, и из горла вырывается громкий стон.

— Какая горячая у меня жена...

Он медленно проводит мочалкой по коже, проверяя, как я отреагирую.

Тёплая пена стекает вниз, оставляя за собой след — лёгкий, щекочущий, будто ток пробегает по телу.

Я вздрагиваю, когда Марат скользит мочалкой выше, туда, где кожа тонкая и чувствительная. Воздуха становится меньше.

Он не торопится. Каждое его движение выверено, спокойное, почти ленивое.

Но именно в этой медлительности — всё. Контроль. Власть. Уверенность.

И я чувствую, как от этого внутри всё плывёт, теряется равновесие, и даже вода кажется горячее, чем должна быть.

Мочалка касается половых губ, клитора. По телу проносится дрожь. Я хватаю ртом воздух. Стоны больше не задерживаются внутри, они выдают меня с потрохами.

Ноги дрожат от напряжения, возбуждения, накала...

— Вот так, — произносит он хрипло, — ничего не делай. Просто дыши.

Я и дышу. Неровно, рвано. Тело будто не моё. Сейчас оно полностью в его власти. В его подчинении.

Пена скользит ниже, потом выше. Пальцы Кафарова следуют за ней — уверенные, но осторожные.

Он будто специально проверяет, сколько я смогу выдержать, прежде чем сорвусь.

Мочалка летит в сторону. Теперь он просто доводит пальцами меня до изнеможения.

Нежно проходится по складкам, задевая клитор. Пускает ток под кожей. Я часто дышу, грудь вздымается всё выше, всё чаще...

Он продолжает мою сладкую пытку. Кусаю губы, но стоны предательски вырываются из меня. Выдают. Сдают. Я больше не могу натянуть на себя маску безразличия. Из меня паршивая актриса.

Соски затвердевают, зудят от дикого возбуждения. Я хочу, чтобы он касался, трогал...

Мне это так нужно. До невозможности.

— Я хочу, чтобы ты поиграла со своей грудью.

Хрипит мне на ухо. Мои глаза распахиваются. Мне же послышалось, да? Просто от сильного возбуждения звуковые галлюцинации.

— Что...

Шепчу в ответ. И в следующую секунду из горла вырывается громкий стон, потому что Кафаров сильнее надавливает на клитор. Колени подкашиваются от мощней волны жара по телу.

— Поиграй с грудью, галчонок, давай... Как бы ты хотела, чтобы я с ней играл?

Я закрываю глаза, потому что от его голоса внутри всё будто замирает, а потом взрывается новой волной жара.

Каждое прикосновение прожигает.

Щёки краснеют от стыда. Потому что... Не то, чтобы я сама себя никогда не касалась, но точно уже не на публику. Он же будет смотреть, да? Наблюдать?

Марат толкается своими бёдрами, в меня ещё сильнее вжимается его стояк. Твёрдый, пульсирующий, угрожающий...

Он шепчет почти в ухо:

— Давай, сожми ладонями, проведи вверх так, чтобы пропустить соски сквозь пальцы, а после пальцами их и сожми. Добавь уровень возбуждения, подкрути спидометр.

Я едва слышно выдыхаю, не в силах ответить.

От звука его голоса по спине пробегает дрожь, и мне хочется то ли развернуться, то ли просто исчезнуть, потому что от этого близкого, уверенного тепла невозможно спрятаться. Стыд полностью заливает краской моё тело. С макушки до кончиков пальцев на ногах.

Марат чуть сильнее прижимает меня к себе.

Я чувствую, как его дыхание скользит по коже, как напряжённость внутри растёт, вытесняя всё — мысли, страх, даже гордость.

— Галчонок — говорит он глухо. — Покажи насколько ты смелая. Хочу видеть, как ты сама себя касаешься.

— Ох, — выдыхаю.

Это настолько... непозволительно. И в эту секунду в меня проникает два его пальца, медленно входят, я тут же сжимаюсь на них обволакивая. Марат издаёт хриплый стон.

И я... Я понимаю что хочу... Хочу, чтобы он смотрел. Хочу, чтобы это произошло.

Мне не должно быть стыдно. Он мой муж.

Я улыбаюсь, даже не открывая глаз.

Он это чувствует, тихо хмыкает, скользит ладонью по моей руке, тянет её к груди, и весь воздух будто вырывает из неё.

Пальцы дрожат, скользят по влажной коже, и кажется, что каждая капля воды отзывается где-то глубоко под кожей.

Воздуха становится меньше. Дыхание сбивается.

Я чувствую, как сердце рвётся наружу, а внутри всё вибрирует от напряжения.

Он не говорит ни слова — только смотрит.

Этот взгляд прожигает сильнее любого прикосновения. От него я будто расплавляюсь, таю, теряю контроль.

Я закрываю глаза, просто дышу, позволяю телу говорить за себя.

Ни мыслей, ни слов — только этот пульс в груди и жар, разлитый по венам.

Скольжу, сминаю, расставляю пальцы, чтобы зажать ими соски. А после сжимаю, как Кафаров и хотел.

— Блядь, галчонок... К хуям голову сносишь...

Звучит позади меня.