Глава 32

Его слова разливаются по мне горячей волной, и стыд отступает, смытый этим новым, всепоглощающим жаром.

Мои пальцы сжимают грудь сильнее, я пропускаю затвердевшие соски между ними, и тихий, прерывистый стон вырывается из моего горла.

Я сама себя не узнаю в этом звуке — влажном, полном безудержного желания.

Марат отвечает низким, одобрительным рычанием где-то у меня за спиной.

Его пальцы внутри меня начинают движение — неспешное, вычерчивающее какие-то тайные узоры прямо внутри меня. Каждый толчок заставляет моё тело выгибаться, искать большего контакта, большего трения.

— Вот так, — его голос гудит, как натянутая струна. — Ты чувствуешь? Чувствуешь, как ты горишь изнутри?

Я могу только кивать, запрокидывая голову ему на плечо. Веки тяжелеют, мир сузился до ощущений: его пальцы во мне, мои руки на груди, его горячее дыхание на шее. Вода льётся на нас, но кажется, что это мы сами — источник этого пара, этого невыносимого жара.

Он ускоряет движения пальцами, и я уже не могу сдерживаться. Стоны рвутся наружу, громкие, бесстыдные, отчаянные. Внутри всё сжимается в тугой, болезненно-сладкий узел. Я на грани. Я вот-вот взорвусь.

— Марат... — выдыхаю я его имя, как молитву, как проклятие.

— Я здесь, — он прижимается ко мне, его эрекция давит на поясницу, обещая, угрожая. — Не сдерживай себя, галчонок.

И я лечу. С криком, который тонет в шуме воды, с судорожным вздохом. Мир взрывается белым светом за закрытыми веками, волны удовольствия бьют из самого центра, смывая все — мысли, страхи, реальность.

Я дрожу в его руках, мои ноги подкашиваются, и только он держит меня, не давая рухнуть на кафель.

Он медленно выводит меня из пика, движения его пальцев становятся ласковыми, успокаивающими. Я тяжело дышу, прислонившись лбом к прохладной стене. Сердце колотится, как пойманная птица.

Он вынимает пальцы, и я разочарованно выдыхаю.

Поворачиваю голову, встречаю его взгляд. Его глаза тёмные, почти чёрные, и в них горит то же пламя, что только что спалило меня дотла. В них — удовлетворение, восторг и обещание, что это только начало.

Он наклоняется и целует меня. Глубоко, влажно, откровенно. Вкус его — соль и влага, и что-то неуловимо мужское, только его.

— Видишь? — он шепчет, отрываясь от моих губ. Его палец проводит по моей щеке. — Смывать границы не так уж и страшно.

Тишину разрывает только шум воды и наш прерывистый, общий ритм дыхания. Я всё ещё дрожу мелкой дрожью.

Но я хочу вернуть ему это. Всю эту власть, всё это безумие. Хочу, чтобы он почувствовал то же, что и я.

Нога ещё слабо ноет, напоминая о том, что я не могу функционировать, как всегда. Но я могу попробовать...

Концентрируясь на его руках, сжимающих мои бёдра. Мои пальцы находят его запястья, сжимают их, не чтобы остановить, а чтобы обрести точку опоры.

Я медленно, почти церемонно, опускаюсь на колени. Я смотрю на него снизу вверх. Кафаров замер, его грудь тяжело вздымается, взгляд прикован ко мне, полный тёмного, безмолвного вопроса.

Мой взгляд скользит вниз, к его члену. Напряжённый, готовый, он кажется воплощением его власти — твёрдой, неумолимой, лишённой всякой нежности.

Я рассматриваю его с почти клиническим любопытством, смешанным с благоговением. Каждую выступающую вену, каждое изменение текстуры кожи.

Мои пальцы осторожно касаются его. Кожа натянута, как бархат, облегающий сталь. Он вздрагивает, и низкий стон вырывается из его горла. Этот звук подстёгивает меня.

Я не спешу. Провожу губами по всей длине, чувствуя его пульсацию на своих губах. Его вкус — чистая, чуть солоноватая кожа, смешанная с водой. Затем я принимаю его в рот, медленно, позволяя себе привыкнуть к размеру, к ощущению полноты.

Мои руки находят его бёдра, цепляясь за них, пока мой рот начинает движение. Сначала нерешительное, пробующее. Но с каждым его сдавленным вздохом, с каждым непроизвольным толчком его бёдер моя уверенность растёт. Я нахожу ритм — не быстрый, а как раз тот, что нужно.

Я слышу, как его дыхание срывается. Слышу, как он бормочет моё имя, срываясь на хрип. Его пальцы вплетаются в мои мокрые волосы, не толкая, не направляя, а просто держась.

И в этот момент, с его членом во рту, с его стонами в ушах, я понимаю, что это не подчинение. Это — паритет. Это мой способ сказать ему, что я принимаю его правила. И что в этих правилах я нашла свою собственную, дикую свободу.

Его тело становилось всё более напряжённым, каждый мускул будто натянутая тетива.

Воздух, который он выдыхает, обжигающе горячий, а его пальцы, вплетённые в мои волосы, сжимаются сильнее — не больно, но властно.

— Галчонок... — его голос прорывается низким, сдавленным стоном, больше похожим на рычание. — Сейчас...

Предупреждение было лишним. Я и так чувствую, как всё в нём сжимается, готовое к разряду. Я не отстраняюсь. Наоборот, я прижимаюсь к нему ещё ближе, приняв его глубже, давая ему понять без слов, что мне не страшно. Что я хочу этого.

Первый толчок мощный, пульсирующий. Горячая, чуть горьковатая влага заполняет мой рот. Я не моргнув глазом, продолжаю смотреть на него снизу вверх, встречая его тёмный, почти чёрный от наслаждения взгляд. Его лицо искажено гримасой экстаза, челюсти сжались, шея напряжена. Он абсолютно обнажён, уязвим и прекрасен в этот миг.

Я сглатываю. Медленно, не отрывая взгляда. Один раз, другой, пока не остаётся ничего, кроме терпкого послевкусия и оглушительного гула в ушах.

Его хватка в моих волосах ослабевает, пальцы разжимаются, ласково проведя по моей щеке. Он тяжело дышит, грудь вздымается, а его член, всё ещё пульсирующий, мягко скользит по моим губам.

Весь стыд накрывает меня уже в кровати. Поздно. Поздно что-то понимать, поздно оправдываться перед собой.

Господи… мы всё это вытворяли в чужом доме. Там, где нас и так терпят чисто по доброте душевной. А если этот порно-громила всё слышал?..

Кошмар. Самый настоящий кошмар. Я зажмуриваюсь, накрываюсь одеялом с головой, будто оно способно стереть воспоминания последних часов. Не стёрло.

Кафарова рядом нет. В постели я лежу одна. Вот вам и романтическая брачная ночь.

Он на балконе. Стоит, опершись о перила, и курит уже, наверное, двадцатую по счёту сигарету. Телефон в руке, голос хриплый, сдержанный, но злой.

До меня долетают только обрывки фраз:

— Мне плевать, как это выглядит.

— Ты заебал меня своей правильностью.

— Я не хочу решать проблемы красиво.

Пауза.

— Нет, блядь, я не собираюсь снимать свою кандидатуру.

— Заебал.

Последнее слово он бросает, будто ставит точку.

Я слушаю и мысленно перекрещиваюсь. Если бы я не знала Марата, подумала бы, что он кого-то увольняет.

Но зная его — понимаю: это деловой разговор. Только вот в делах у него всё то же — сигареты, злость и «всё решу сам».

Скорее всего, он разговаривает с Алексеем. Потому что только Алексей способен не сорваться, когда Марат вот так орёт.

И единственный, кто вообще смеет ему говорить: «остынь».

Он не просто не боится Кафарова — он умудряется ему перечить. И Марат, самое странное, его слушает.

Мне бы такую броню нервов. Интересно, где они выдают эти наборы: «смелость и ангельское терпение».

На почте? В аптеке? Или это что-то вроде закрытого клуба, куда меня, по всей видимости, не приняли.

Я снова опускаю голову на подушку, но сна как не бывало. За стеклом — его силуэт, искра от сигареты, низкий голос.

Марат возвращается через час, или через два — у меня нет понятия о времени. Входит в комнату: злой, замёрзший.

— Не спишь? — бросает сурово, глаза режут.

— Без тебя страшно, мало ли кто захочет сюда зайти и меня обидеть, — выдаю в ответ.

Он качает головой, скалится, и мне сразу не по себе.

— Таких суицидников мало, — отвечает коротко.

— Но они есть, — бросаю в том же тоне.

Вижу, как у него напряжение сдвигается. Хмурит бровь. Садится на край кровати.

Я осторожно спрашиваю:

— У тебя какие-то проблемы?

— Галчонок, — он говорит мягко, но в этом «мягко» сквозит немного язвительности, — в мой дом зашвырнули гранату. Немного напряга есть.

— Смотри, я пытаюсь проявить участие, а ты на меня рычишь.

Тут же руки на груди скрещиваю и отворачиваюсь. При этом поджимаю губы.

Он глубоко выдыхает, и в его голосе — усталость.

— Я слишком заёбан, чтобы ещё и в эти игры играть. Много мозгоёбства. Наша свадьба привлекла кучу внимания. Теперь жёны влиятельных людей шлют Алексею приглашения. Тебя зовут в клубы, на благотворительные сборы, на курсы кулинарии и на кучу другой поеботы.

Я тут же забываю, что обижалась и сажусь кровать. Сна как не бывало. В голове — шум: кто, куда, зачем?

— Почему ты всё это подаёшь в плохом свете? — тут же включаюсь. — Это же даже интересно.

Кафаров приподнимает бровь и улыбается криво. И эта улыбка — иголка прямо в сердечко. Мне не нравится её вид.

— Галчонок, давай не будем себя наёбывать, — говорит он спокойно. — Ты не создана для подобного.

Внутри меня что-то лопается. Бомба из обиды, ярости и дикой, дикой горечи.

— Что же ты меня такую — ужасную, неспособную ни к чему, с манерами тракториста — в жёны-то взял?! — выплёскиваю, вскакиваю с кровати и начинаю прихрамывать по комнате кругами, как заведённая.

Он только показательно закатывает глаза и откидывается назад на кровать. Не встаёт. Не шевелится. Нахал.

В голове уже бурлит фантазия: я в отделении, объясняю, почему наша брачная ночь закончилась в изоляторе, а у мужа повязка на голове от удара тупым предметом. И смеюсь. Горько так, но смеюсь.

— Галчонок… — тянет он, пытаясь тихо разрулить.

— Ой, прости, — перехватываю сразу, с сарказмом, — у меня и это плохо получается? Какая же я непригодная!

Хромаю к балкону, готова уйти куда глаза глядят. Он резко перехватывает меня за руку и тянет к себе. Резко. Жёстко.

— Хули ты вспылила? — рычит он в ответ. — Или хочешь сказать, что знаешь, сколько вилок существует, и будешь объяснять, какая для чего? Может, умеешь трогательно произносить речь, чтобы всех пробить на слёзы? Или готова принимать роды у кошки, чтобы потом котятам лучшую жизнь устроить?

Слова как удары. Он бьёт этим голосом — и лучше бы он не трогал меня, когда я на взводе.

— Ой, прости, — рву обратно, не давая ему закончить. — А ты сразу в кресло политика сел? Речь выучил? Научился врать так, чтобы всё с раскрытыми ртами в это верили? Нет? То и мне поможет Алексей! Заставишь его! Ты увидишь, на что я способна, Кафаров!

Он моргает, потом хмыкает. И в этом хмыканье — вызов.