Глава 34

Утро начинается не с кофе, а с наглой рожи Алексея, которая бесит меня уже в первые десять секунд дня.

Он сидит прямо напротив, свежий, довольный, с кружкой кофе и грёбаной стопкой папок в руках. И, судя по выражению лица, принёс он их явно не ради утреннего чтения на досуге. Это всё для меня.

— Ты, случайно, не путаешь меня с энциклопедией? — бурчу, глядя на гору документов, которая выглядит как приговор.

— Нет, — отвечает он с самым мерзким из своих фирменных прищуров. — Энциклопедию хотя бы можно закрыть, когда надоест.

Я закатываю глаза, хватаю первую папку и открываю её, будто собираюсь совершить подвиг. Внутри — портреты, фамилии, связи, должности, как будто я готовлюсь не к культурному вечеру, а к допросу.

Но сдаваться я точно не собираюсь. Потому что во мне взыграл азарт и желание утереть нос Кафарову. И я уже точно не позволю произнести ему фразу "я же говорил" с его фирменной улыбочкой. Ну уж нет.

— Алексей, скажи честно, бывает изнеможение от количества информации? — взвываю через четыре часа этого адского марафона.

Он усмехается, не отрываясь от своих бумаг:

— Твой мозг просто не привык столько воспринимать. Но ничего, мы его натренируем.

— Как мило с твоей стороны, — фыркаю. — Осталось только диплом повесить «Лучший дрессировщик года».

— Уже есть, — ухмыляется он. — Давай пройдёмся по тому, что ты запомнила.

— Господи, за что мне это всё… — бормочу, но, конечно, он не слушает.

Алексей берёт первую попавшуюся папку и, судя по выражению лица, выбирает жертву.

— Итак, кто у нас тут... — читает он, растягивая слова. — Ага.

Поднимает взгляд на меня. — Маргарита Павловна Загина. Супруга Виктора Загина. Основатель клуба, в который вы завтра идёте.

Я моргаю.

— Это та, что похожа на инквизитора в шёлке?

— Да, именно она, — ухмыляется Алексей. — Её слово в этом кругу — закон. И да, не вздумай смеяться, когда она говорит «духовное развитие». У неё «духовное развитие» — это благотворительные балы и коллекция сумок за шесть тысяч евро.

— Боже, — вздыхаю я. — И таких много?

— Достаточно, чтобы ты трижды подумала, прежде чем открывать рот, — говорит он и откладывает папку. — Если хочешь выжить на этом мероприятии, улыбайся, не перебивай и делай вид, что восхищена всем, что слышишь.

— А если они начнут нести чушь? — не выдерживаю.

— Тогда восхищайся ещё сильнее, — спокойно отвечает Алексей. — Это и есть искусство дипломатии.

Я смотрю на него и понимаю, что он получает настоящее удовольствие, наблюдая, как я медленно дохну от переизбытка светской информации.

— Алексей, — протягиваю с ледяным спокойствием. — А ты не думал, что можешь однажды задохнуться от собственной самоуверенности?

Он усмехается, садится рядом, кладёт локоть на спинку кресла.

— Нет, Ярина, — говорит лениво. — Самоуверенность — это мой кислород. А вот тебе она бы не помешала. Только дозированно. Без привычки говорить то, что думаешь, на каждом приёме.

— А если меня кто-то спросит о моём мнении? — нахожу в себе силы спросить.

— Улыбнись, — Алексей делает паузу и показывает идеальную светскую улыбку, — и скажи: «Сложно не согласиться».

Я смотрю на него и шепчу:

— Сложно не ударить.

— Вот, — кивает Алексей, — это уже эмоции. Учись их прятать. Завтра тебе пригодится.

Он снова берёт папку, щёлкает её уголками, и я понимаю — сегодня меня ждёт второй круг ада. И, судя по довольной ухмылке Алексея, он уже приготовил сценарий.

________

Вешалка передо мной выглядит как орудие пытки. На ней висит платье. Платье, которое, по словам Алексея, «идеально подчеркнёт образ молодой, изысканной жены влиятельного человека».

Перевожу: мешок, обтянутый блёстками и отчаянием.

— Господи, — шепчу себе под нос, глядя на это чудо дизайнерской мысли. — Да кто вообще в здравом уме придумал, что это красиво?

За шторкой примерочной я начинаю борьбу. Ткань цепляется за всё, что можно, застёжка живёт собственной жизнью, подол лезет вверх, рукава — вниз.

Я пыхчу, ворчу, чуть не выворачиваю себе плечо.

— Алексей, — зову из-за шторы, — ты уверен, что это платье, а не месть портнихи всему человечеству?

— Давай быстрее, — слышу его ленивый голос.

Я закатываю глаза. Смотрю на себя в зеркало — и чуть не плачу.

Серьёзно, будто кто-то завернул меня в золотистую што́ру и прицепил к ней стразы, чтобы уж точно ослепить всех вокруг. В груди тесно от смешка и отчаяния одновременно.

— Всё, я выхожу, — говорю обречённо, распахивая штору.

Алексей сидит в кресле, листает что-то в телефоне.

Я выхожу. Он поднимает глаза. Молчит. Секунда тишины. Две. Три.

— Ну?! — требую вердикта. — Это же просто какое-то уродство! Меня в этом на улицу выпускать нельзя! Срочно заменяем!

Алексей отрывается от телефона, обводит меня взглядом — медленно, будто смакует момент и говорит:

— Нет.

— Что — нет?!

— Это как раз то, что нужно.

— Алексей! — я чуть не подпрыгиваю. — Я похожа на новогоднюю игрушку из прошлого века! На шарик, который дети выбросили, потому что он старый и облезлый!

Он хмыкает, встаёт, подходит ближе, смотрит серьёзно:

— Именно. Зато благотворительный вечер — это про пафос, а не про вкус. Там такие «игрушки» собираются толпами. Ты идеально впишешься.

— Великолепно, — фыркаю, — то есть ты предлагаешь мне раствориться в стае одинаковых блестящих шаров, да?

— А ты хотела выделиться? — усмехается он. — Твоя задача — не привлекать слишком много внимания. И это платье как раз для этого.

Я прижимаю ладони к вискам.

— Алексей, я начинаю подозревать, что ты реально получаешь удовольствие от моих страданий.

Он поднимает брови, чуть наклоняя голову.

— Ты начинаешь подозревать? Я никогда этого не скрывал.

Я закатываю глаза, подхватываю подол и ворчу, направляясь обратно в примерочную:

— Если я когда-нибудь стану светской львицей — то только ради того, чтобы потом надрать тебе задницу.

— Вот видишь, уже мотив появился, — смеётся он. — Прогресс.

***

Благотворительный вечер.

Место, где пахнет деньгами, духами и притворством.

Зал переливается огнями, по полу — как будто стелили не ковёр, а чужое тщеславие.

Женщины, кстати, в нормальных платьях. Я тут же дарю Алексею взгляд, полный презрения. Потому что только я — в этом кошмаре, который даже с натяжкой язык не повернётся платьем назвать.

— Улыбнись естественнее, — шипит Алексей, стоя рядом. — Ты выглядишь, как будто сейчас вытащишь нож из клатча.

— Я бы вытащила, если бы знала, куда целиться, — шепчу в ответ, сквозь зубы. Хотя... тут у меня под боком доморощенный дизайнер стоит, может в него и всадить?

Он хмыкает и делает шаг в сторону, давая мне шанс «социализироваться».

Прекрасно. Всё, как я люблю: я, куча незнакомцев и шанс умереть от неловкости.

Ко мне тут же подходит дама лет пятидесяти с годами натренированной светской улыбкой и идеальной осанкой.

— О, вы, должно быть, та самая Ярина Кафарова, — тянет она голосом, в котором больше язвительности, чем доброжелательности. — Марат о вас столько рассказывал.

Вот сейчас бы понять — в каком именно тоне он «рассказывал».

— Правда? — улыбаюсь, стараясь держать себя в руках. — Надеюсь, хоть что-то приличное.

Она делает вид, что посмеивается.

— Разумеется.

Сразу же поворачивается к стоящему рядом мужчине и громко говорит:

— Виктор, это молодая жена Марата Кафарова. Она просто превосходно.

Молодая жена. Отлично. Уже комплимент.

Виктор улыбается, смотрит чуть снисходительно — и я моментально ловлю себя на мысли, что Алексей где-то рядом, наблюдает и получает от всего этого искреннее удовольствие.

— Вы, должно быть, тяжело привыкаете к нашему обществу? — спрашивает Виктор, и по голосу понимаю: не вопрос, а тест.

— Привыкаю быстро, — отвечаю, чуть приподнимая подбородок. — Я вообще умею вливаться в струю по щелчку пальцев.

Он замолкает на секунду. Женщина в красном — Маргарита Загина, кажется, та самая «инквизиторша» — кидает взгляд в сторону Алексея, потом на меня, потом... смеётся.

— Какая смелая, — произносит она, — а ведь Марат говорил, вы скромная.

— Мой муж ценит во мне это качество больше всего, — отвечаю спокойно.

Алексей едва не давится бокалом в нескольких метрах от нас.

Маргарита на секунду прищуривается, но потом мягко кивает — и какую интересно оценку она мне поставила?

Следующие двадцать минут я выживаю.

Улыбаюсь, смеюсь в нужных местах, говорю «как интересно» там, где на самом деле хочется сказать «какая чушь».

Главное — не поддаваться желаниям и не ударить никого бокалом.

Потом кто-то начинает разговор о современном искусстве.

Я влезаю. Ну, почти случайно.

— Мне кажется, сейчас искусством могут назвать даже то, когда кто-то прячет банан под стекло, а остальные называют это смыслом жизни, — ляпаю, не успев прикусить язык.

Тишина.

Три секунды абсолютной тишины.

А потом смех. Сначала один мужчина, потом ещё двое, потом сама Загина.

Смех искренний, громкий, живой.

Я стою, поражённая, и чувствую, как Алексей вдалеке кивает.

Типа: В этот раз прокатило, но дальше свои шуточки оставляй при себе.

— У вас прекрасное чувство юмора, — говорит кто-то сзади, и я оборачиваюсь.

Высокий мужчина, лет сорока, улыбается так, что даже мне становится немного неуютно.

— Жаль, что в этих кругах редко смеются искренне.

— Правда? Мне казалось, что над моей шуткой вы смеялись искренне.

Он усмехается.

— Это бывает нечасто. Только когда вижу, что кто-то не боится быть собой. Вы свежий глоток в этом обществе.

И тут я ловлю себя на мысли: я больше не дрожу. Не пытаюсь помнить, кто чей муж и у кого какая коллекция драгоценностей. Просто разговариваю. Как будто я снова — я.

А потом вижу Алексея, который подходит, отбирает у меня бокал и шепчет на ухо:

— Молодец. Ещё пара таких вечеров — и я поверю, что из тебя выйдет человек.

— А я думала, ты уже записал меня в безнадёжные, — фыркаю.

Он усмехается, глядя куда-то в зал:

— Только шуточки про бабаны лучше замени на что-то более в тему.

Я закатываю глаза. Но внутри — странное ощущение. Я не провалилась. Не растерялась. Не спряталась за фальшивой улыбкой.

И, кажется, что вечер даже закончится хорошо. Ровно до той секунды, пока я не поворачиваю голову влево и не вижу ту, которая по щелчку пальцев портит моё настроение.