Глава 36.

Я хлопаю ресницами, пытаясь не выдать удивление, но внутри у меня уже вовсю включился режим внутреннего следователя.

Демидов. Так вот кто её муж.

А я, идиотка, знаю наизусть список коллекционеров фарфора и биографию мужа Загиной, но самое очевидное — проспала.

Господи, я выучила столько ненужной информации, что теперь спокойно могла бы провести викторину «Угадай светскую даму по цитате из интервью», но вот то, что действительно стоило узнать, благополучно пропустила.

Демидов.

Фамилия звучит знакомо. Очень.

Что-то всплывает — разговор Марата по телефону, мельком, обрывки фраз, как-то резко обрубленные: «Я с этим Демидовым срать на одной поляне не сяду».

Вот оно.

Я перевожу взгляд на Алису. Она продолжает улыбаться, будто только что не взорвала мой мозг этой фразой.

Так, стоп. Значит, она замужем за тем, кого Марат терпеть не может. И при этом стоит здесь, улыбается мне, шутит про платье и охрану. Как будто всё это — нормально.

Я ловлю себя на мысли, что мне хочется задать ещё миллион вопросов, но выглядело бы это слишком любопытно.

— Всё настолько плохо? — переспрашиваю с неподдельным интересом, наклоняясь чуть ближе. Внутри зудит любопытство, то самое, которое я обычно прячу под маской вежливости.

— Ну... — Алиса хитро щурится, будто взвешивает, стоит ли рассказывать. — Скажем так, у этих двоих особая форма любви — через взаимное желание придушить друг друга.

— Звучит как семейная идиллия, — фыркаю я. — А что не поделили?

Она открывает рот, и я уже чувствую, что сейчас узнаю нечто занимательное, как вдруг за спиной появляется знакомый занудный тембр:

— Ярина, — тянет Алексей, — нам пора. На аукцион. А то мы пропустим самое интересное.

Я закатываю глаза и выдыхаю:

— Ну конечно. Как такое можно пропустить.

Алиса поворачивается к нему, вежливо, чуть с иронией:

— И правда, как можно пропустить такое веселье?

— Разве мы всё здесь не затем, чтобы веселиться?

— Мне кажется, он вас немного контролирует, — шепчет Алиса, когда Алексей делает шаг в сторону. — Хотя, может, это фирменная черта всех, кто работает на Кафарова.

Я усмехаюсь, приглушённо:

— Скорее диагноз. Но пока несмертельный.

Она смеётся, легко, без злости.

— Тогда до следующего раза. Надеюсь, ещё пересечёмся, но уже где-то, где нет кучи нарядных скучающих лиц.

— Я не против, — отвечаю, — особенно если за кофе.

— Договорились, — кивает она, и я почему-то верю, что это несветская фраза.

Алексей уже позади, притопывает ботинками по мрамору, явно показывая, что ждёт.

Я оглядываюсь на Алису: она что-то говорит охране, которая тоже к ней подошла, улыбается, поправляет кольцо на пальце.

— Ну, пошли, — бурчит Алексей, когда я, наконец, подхожу. — И пожалуйста, не вздумай там делать ставки на всё подряд.

— И какое это тогда веселье? — говорю с невинным видом. — Неужели Марат зажмёт денег для такого благотворительного поступка?

— Весь вечер вести себя подобающе для тебя не под силу, да?

Бурчит Алексей.

— Ну чудеса тоже имеют срок годности.

Парирую я в ответ, на что Алексей только тяжело вздыхает.

И вот пока мы идём к залу, где уже стоит гул, вспышки и звон бокалов, я ловлю себя на мысли: внутри стало легче. Без этой кислой ревности, без сравнения себя с кем-то.

Алиса оказалась совсем не такой, как я представляла. И самое главное... Она может рассказать мне то, что может оказаться очень занимательным.

Зал огромный, залитый светом, блестит, как витрина ювелирного магазина.

Я оглядываюсь: ряды кресел, сцена, на ней — ведущий с микрофоном и той самой пафосной улыбкой, от которой хочется выстрелить себе в висок.

Алексей чуть толкает меня вперёд:

— Сюда, это наши места.

Сажусь, скрещиваю ноги, поправляю платье, которое всё ещё считаю местью вселенной, и делаю вид, что всё понимаю.

На сцене мужчина начинает объяснять правила аукциона. Я слушаю, но в голове шумит одно: только бы не уснуть от всего этого веселья.

И всё же я стараюсь выглядеть заинтересованной. Смотрю на сцену, делаю умное лицо, киваю. В какой-то момент понимаю, что не понимаю ничего.

Поворачиваюсь к Алексею, чтобы спросить, где моя табличка для ставок, но...

Его рядом нет.

Я моргаю. Ещё раз. На его месте сидит Марат.

Сердце делает кульбит. Я приоткрываю рот, не веря глазам. Он развалился в кресле, как будто тут и был с самого начала. На лице — эта фирменная ухмылка, в глазах — хищное спокойствие.

— Потеряла дар речи, галчонок? — хрипло бросает он.

Я моргаю, с трудом собирая слова.

— Ты... ты что здесь делаешь?

Он наклоняется чуть вперёд и шепчет мне на ухо:

— Дошли слухи, что кое-кто начал себя плохо вести.

Мои щёки вспыхивают мгновенно — как будто кто-то плеснул в них кипятком

Алексей.

Чёртов предатель. Скользкий, скользкий червяк. Да ещё и шестёрка в комплекте.

— Может, тогда стоит брать на работу тех, кто уже наигрался в песочнице и готов играть во взрослые игры? — шепчу в ответ, стараясь не повысить голос.

Во мне кипит обида. Всё ведь шло нормально! Я, чёрт возьми, даже начала справляться. Вела себя прилично, улыбалась, не устраивала скандалов. Начинала понемногу вливаться в эту чопорную тусовку, где каждый притворяется лучше, чем есть.

И стоило мне всего лишь немного расслабиться, подышать, поговорить с Алисой — как этот ябеда, похоже, сразу побежал докладывать.

Если бы Алексей сейчас был под рукой — я бы обвила его шею пальцами с особым удовольствием. Медленно. Методично. Без свидетелей.

— Значит, докладывают тебе всё, что я делаю? — добавляю сквозь зубы.

Марат усмехается, чуть поворачивает голову, и я чувствую, как его дыхание касается моей щеки.

— Всё — громко сказано. Только то, что интересно.

— Ага, — фыркаю. — И, конечно, исключительно по долгу службы, да?

Он улыбается краем губ, но не отвечает. Потому что в этот момент в зале приглушают свет.

Тусклый свет падает на столы, в бокалах блестят искры, и сотни камней вспыхивают. Всё вокруг будто создано, чтобы хвастаться — деньгами, вкусом, отсутствием совести.

Голос ведущего эхом катится по залу.

— Сегодня мы собрались, чтобы помочь тем, кто нуждается... — говорит он с напускной торжественностью, и я закатываю глаза.

Это всё настолько... Противно. Здесь собрались для того, чтобы похвастаться украшениями, посплетничать и собрать новости на новые посиделки. Но всё прикрывается аукционом для нуждающихся. Можно было, например, не покупать настолько дорогой алкоголь и весь фуршет отправить голодающим. Но нет. Этим никто не занимается.

— Многие дамы пожертвовали свои украшения, — продолжает ведущий. — Все вы пример щедрости и доброты.

Я усмехаюсь. Щедрость, ага. Только не тронь меня этой святостью, а то аллергия начнётся.

Все, кроме меня, конечно. Потому что жертвовать мне нечем. Разве что нервами.

Хотя... Я могла пожертвовать сестру. Но её, думаю, не примут. Фальшивки не берут.

Где-то впереди начинают выносить первый лот — кулон в форме сердца, усыпанный бриллиантами.

Ведущий зачитывает цифры, люди поднимают таблички, а я ловлю себя на мысли: мне плевать на этот кулон, на ставки, на аукцион.

Потому что весь мой фокус сейчас — на мужчине рядом.

На его ухмылке, на спокойствии, на том, как легко он умеет выбивать у меня почву из-под ног одним словом.

И тут…

Во мне вспыхивает чёртова догадка.

Такая тонкая, но болезненная, что во мне вспыхивает ярость.

Я наклоняюсь к Кафарову так близко, что прядь моих волос падает ему на лицо.

— Как интересно получается… — произношу почти невинно, хотя внутри всё бурлит. — Когда я просила тебя поехать со мной, ты сказал, что у тебя куча дел.

Делаю паузу. О, я прекрасно знаю, что это за пауза.

— Но стоило мне заговорить с твоей бывшей невестой… — наклоняюсь ещё ближе, почти касаясь губами его уха, — и ты прискакал.

Я жду реакции. Жду хищного оскала, напрягающейся челюсти, хотя бы тени злости.

Но Марат только усмехается.

— Твоя ревность умиляет, галчонок.

У-ми-ляет.

Меня.

Я стискиваю пальцы в кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони.

— Между прочим, — шиплю я, — мне сегодня сделали много комплиментов. И один мужчина был очень даже…

Я намеренно не договариваю. Пусть додумывает сам.

Я его провоцирую. Да, вот так — в аукционном зале, перед десятками людей. Ну а что? Это он сам виноват.

Я только открываю рот, чтобы добавить что-то ещё едкое, как…

Мои щёки вспыхивают тройным румянцем. Дыхание сбивается.

Голос ломается пополам.

Потому что Марат делает ровно то, что он всегда делает —

ломает меня одним движением.

Он наклоняется ближе, так что мир вокруг теряет краски.

Его рука — тёплая, уверенная скользит по моей ноге. Прямо под платье.

Но этого достаточно, чтобы по коже побежали мурашки размером с конвой охраны.

Я дёргаюсь.

Хриплю:

— Ты… что…

Он тихо, очень тихо выдыхает мне в ухо:

— Галчонок, я прекрасно вижу любые твои провокации.

Он слегка сжимает моё бедро — жест спокойный, но с такой силой, что у меня перехватывает дыхание. Это не ласка. Это предупреждение.

— Но на всякий случай, — продолжает он низко, почти рыком, — объясню, чтобы ты ни переоценила свои игры.

Я уже прикусываю губу, потому что мне нужно скрыть всё, что происходит внутри — весь этот комок жара, злости и желания убить его и поцеловать одновременно.

— Я — собственник, Ярина, — произносит он так, будто ставит печать на мне. Клеймит. — И если у меня появится хоть одно сомнение в твою сторону…

Он наклоняется ближе. Его дыхание щекочет кожу и разгоняет под ней жар.

— Я запру тебя на чердаке. Как в этих ебаных романтических сказках.

У меня перехватывает дыхание.

— Только романтики там будет минус сто, — добавляет он жестоко — тихо. — Потому что…

Он делает ещё одно короткое, властное движение рукой по моей ноге.

— Наказываю я так, что повторить глупость у тебя просто не хватит смелости.

Я закрываю глаза на долю секунды — больше не могу.

Потому что в этот самый момент его пальцы отодвигают в сторону мои трусики...