Глава 37

Закусываю губу до боли, щеки заливаются румянцем. Вот же гад. Он пользуется ситуацией раз за разом. И совершенно наплевать, что рядом сидят люди. Да, полутьма немного спасает, но... она же не слепая!

Любой поворот головы, любой случайный взгляд через плечо — и всё. Конец. Позор на всю эту толпу стриженых и припарфюмеренных сучек.

Втягиваю воздух через ноздри, пытаясь унять дрожь в коленях. Это безумие. Абсолютное, чистейшее безумие.

— Марат... — хриплю я, и в моём голосе слышится не просьба, а отчаянная попытка сохранить хоть каплю достоинства.

Но его пальцы уже вовсю творят непозволительное. Они не просто касаются — они владеют.

Он разводит мои складочки, распределяет мою влагу, будто проверяя готовность. А потом... потом он касается пальцем моего клитора, и меня будто пронзает током. Тихий, сдавленный стон вырывается из горла против моей воли.

Я резко выпрямляюсь, пытаясь сделать вид, что кашляю и прикрываюсь ладошкой. В ушах стучит кровь, заглушая голос аукциониста. Я не могу дышать. Не могу думать. Всё моё существо сосредоточено на одной-единственной точке: на жгучем, циничном прикосновении его пальцев.

Он не спешит. Он играет. Лёгкие, едва уловимые круговые движения, от которых по животу растекается горячая волна. Потом пауза, заставляющая меня невольно, выдохнуть от разочарования. И снова прикосновение, уже более настойчивое, целенаправленное.

Я впиваюсь пальцами в край стула, судорожно глотая воздух. Весь мир сузился до этого кресла, до его дыхания у моего виска, до его руки, скрытой складками моего же платья.

— Не... нельзя... — бормочу я, но это звучит так жалко и лживо, что тут же повисает в воздухе.

— Тихо, галчонок, — его губы почти касаются моей кожи, а пальцы в это время заводят меня всё сильнее. — Все смотрят на лот. Никто не смотрит на тебя.

Но это неправда. Он смотрит. Он видит, как закатываются мои глаза, как я пытаюсь сдержать учащённое дыхание, как предательская дрожь пробегает по моим ногам. Он видит мою беспомощность и моё позорное, неконтролируемое наслаждение.

И тогда он вводит один палец внутрь. Медленно, неумолимо, заполняя меня. Я замираю, сжав его изнутри. Он задерживается там, давая мне привыкнуть к этому вторжению, к этой шокирующей интимности на виду у всех.

А потом начинает двигаться.

Вот он, мой личный ад и рай. В шикарном зале, под приглушённый голос, вещающий о стоимости бриллиантового колье. С каждым движением его руки стыд и ярость смешиваются с нарастающей волной удовольствия, сметая всё на своём пути. Я пытаюсь бороться, пытаюсь думать о чём-то другом, но моё тело предаёт меня с потрохами, всё ближе подбираясь к краю.

И самое ужасное... самое отвратительное то, что часть меня не хочет, чтобы это прекращалось.

Его пальцы — это и пытка, и наслаждение. Они движутся с идеальным, выверенным ритмом, заводя меня до белого каления.

Весь мир расплывается перед глазами. Я уже не слышу аукциониста, не вижу сияющих люстр. Всё, на чём я сосредоточена — это нарастающая, невыносимая напряжённость внизу живота. Волна за волной, тепло разливается по всему телу, подбираясь к точке кипения. Ещё секунда, ещё одно движение... Я вся — ожидание. Готовность взорваться, рассыпаться, исчезнуть.

— Вот и всё, галчонок, — его голос низкий и спокойный, с ноткой издёвки.

И в этот самый миг, на самом пике, когда мышцы уже напряглись в предвкушении разрядки... он останавливается.

Его пальцы выходят из меня с лёгким, влажным звуком, который кажется мне оглушительным в тишине моего отчаяния. Рука убирается из-под платья.

Я застываю, парализованная шоком и физической болью от нереализованного оргазма. Всё тело ноет, дрожит мелкой, предательской дрожью. Во рту пересохло, сердце колотится где-то в горле. Я смотрю на него широко раскрытыми глазами, в которых смешались ярость, унижение и животная потребность.

Он откидывается на спинку стула, совершенно невозмутимый, и делает небольшой глоток вина.

— Наказание, — тихо произносит он, глядя на меня с холодной усмешкой. — За твои игры.

Во мне что-то обрывается. Горячая волна унижения смывает последние остатки стыда. Я готова кричать, рвать, бить.

И в этот момент голос аукциониста прорезает моё сознание:

— ...и мы выставляем следующий лот! Колье «Слёзы Фригии», платина, уникальные цейлонские сапфиры. Стартовая цена — триста тысяч.

Свет прожектора падает на сияющее украшение. Все ахают. Марат смотрит на него с ленивым интересом, уже отправив меня в небытие.

И тогда я делаю это.

Рука сама тянется к столику. Пальцы с силой, от которой дрожит табличка, сжимают ручку. И я поднимаю её. Чётко, высоко, так, чтобы видели все.

— Триста пятьдесят тысяч! — голос аукциониста звучит оживлённо.

Марат медленно, очень медленно поворачивает голову ко мне. Его взгляд — уже не с насмешкой, в его глазах тихий, смертоносный лёд.

Я держу табличку, вся ещё дрожа от неудовлетворённого желания, с пылающими щеками и победоносным взглядом.

Вот тебе, сволочь. Получай.

Пальцы Марата сжимаются на моей руке — жест, который со стороны может показаться нежным, но мне отлично знаком его истинный, властный смысл. Прошло уже минут сорок с моей выходки, а он всё никак не отойдёт. Не отпускает ни на шаг.

Как, собственно говоря, и я сама. У меня до сих пор всё ноет и предательски пульсирует внизу живота, напоминая о том, как цинично он меня оборвал.

Так что я ни капли не жалею о своём поступке. Тем более... Это же благотворительность. И я видела много одобряющих взглядов в нашу сторону после того, как он кивком подтвердил ставку. Мол, какая щедрая пара. Так что... Пускай Кафаров не жлобится. Он это заслужил.

— Ой, там шампанское, — произношу тихонько, увидев проносящегося с подносом официанта. Хочу рвануть в сторону, отвлечься, отдышаться.

Но Марат даже не думает разжимать пальцы. Он лишь чуть сильнее сжимает моё запястье, заставляя меня замереть на месте, и заканчивает разговор с каким-то важным мужчиной. Мило ему улыбается. А я-то знаю, что эта улыбка скрывает. Поэтому и хочу побыстрее от него упетлять, пока он не начал выставлять счёт.

— Здесь лучше разливают, — хрипит он мне на ухо, едва собеседник отворачивается. Голос у него низкий, обволакивающий.

— Где? — автоматически оборачиваюсь, ищу глазами другой бар.

Но не успеваю даже ничего разглядеть, потому что Кафаров резко и без предупреждения тянет меня за собой. Не по направлению к столам с напитками, а в сторону, вглубь зала, к арочному проходу.

Приходится очень быстро перебирать ногами, почти бежать, чтобы не споткнуться. Он ведёт меня уверено, его пальцы — словно стальные тиски на моей руке. Мы проходим через несколько коридоров, богато украшенных, но пустынных. Гул голосов остаётся позади.

А потом... он резко останавливается у неприметной двери, толкает её, заталкивает меня внутрь и щёлкает замком. Звук падающего засова отдаётся в тишине эхом.

Я оказываюсь в уборной. Не в простой, конечно. Это больше похоже на будуар: зеркала в позолоченных рамах, бархатная кушетка. Но суть от этого не меняется.

Я начинаю пятиться назад, пока моя спина упирается в прохладную мраморную столешницу.

— Сомневаюсь, что здесь разливают шампанское, — хриплю я, потому что его взгляд меня пугает и одновременно вызывает мурашки по коже. В нём читается та же холодная ярость, что и после моего поступка с аукционом, но теперь она приправлена чем-то ещё... чем-то голодным и неумолимым.

Он делает шаг вперёд и, загораживая собой выход. Его тёмные глаза медленно скользят по мне, с головы до ног, заставляя кожу гореть.

— Здесь разливают кое-что другое, — поправляет он меня тихим, опасным шёпотом. Его взгляд останавливается на моём декольте, а потом снова поднимается к моим глазам. — Например... последствия.

Отступать некуда, я и так в раковину упёрлась. Громко сглатываю, пытаясь прогнать комок страха и возбуждения, застрявший в горле.

— Кафаров, у нас уже был один прецедент с журналистами и светским вечером. Он должен был тебя научить не приставать ко мне на людях... — хриплю я в ответ, пытаясь выдать в голосе угрозу, но слышу лишь собственную неуверенность.

А сама наблюдаю, как он оттягивает галстук, ослабляя узел. Как одним плавным движением скидывает с себя пиджак, и он бесшумно падает на бархатную кушетку. Ну и как тут устоять? Когда от одного вида очертания мощной груди под тонкой рубашкой, у меня коленки подкашиваются, а внизу живота вновь вспыхивает тот самый, недавно оборванный им же огонь?

— Он должен был тебя научить сидеть тихо и мне подчиняться, — парирует он на мой лепет. Его голос тихий, но в нём слышится сталь.

Из моего горла вырывается громкий, почти истеричный смешок.

— А ты фантазёр, однако!

Он делает последний шаг, и теперь между нами не остаётся ни сантиметра. Его тепло, его запах — дорогой парфюм с примесью чего-то сугубо мужского и опасного — заполняют всё пространство. Он не касается меня, но я чувствую каждую клеточкой его близость.

— Фантазёр? — он наклоняется, его губы почти касаются моего виска. — Нет, галчонок. Я реалист. И я тебе сейчас реалистично объясню, кто здесь устанавливает правила.

Одна его рука опускается на моё бедро. Пальцы впиваются в кожу — не больно, но так властно, что я замираю.