Глава 39.

Я стискиваю зубы до хруста, пытаясь заглушить боль, исходящую от его пальцев, впившихся в мою кожу.

Но физическая боль меркнет перед той мгновенной переменой, что происходит с ним. Его глаза — обычно такие насмешливые, властные, полные хищного огня — в один миг становятся абсолютно чужими. Они темнеют, превращаясь в бездонные колодцы, из которых на меня веет ледяным, первобытным ужасом.

Воздух в кабинете становится густым и тяжёлым, в нём витает резкий, металлический запах надвигающейся беды, словно перед ударом молнии.

— Осторожней с вопросами, галчонок, — он выпаливает это резко, отрывисто.

И в этот миг наша игра ломается пополам. Атмосфера сгущается, приобретая совсем другие, тревожные и опасные оттенки. Раздаётся резкий, сухой звук рвущегося нейлона.

Он рвёт мой чулок одним грубым, стремительным движением, и я даже не успеваю среагировать, осознать происходящее. Всё происходит слишком быстро. Он дёргает меня на себя с такой силой, что у меня захватывает дух, колёсики кресла с писком двигаются вперёд.

Я громко, слишком громко сглатываю комок страха, внезапно подступивший к горлу, пытаясь вернуть себе хоть тень самообладания.

— А что в моём вопросе не так? — мой голос срывается на хрип, я пытаюсь вырвать ногу из его железной хватки, но это бесполезно.

Я, конечно, не дура. Я понимала, что у них с этим Демидовым нелады, что-то серьёзное. Алиса же не просто так обмолвилась, что усадить их за один стол — задача невозможная. Моё любопытство было легкомысленным, почти игривым. Но теперь, глядя в его искажённое лицо, это любопытство оборачивается внутри меня ледяным, пронизывающим до костей ужасом. Я тронула что-то запретное, и теперь это что-то отвечает мне взглядом, полным ненависти.

— Никогда больше не спрашивай про Демидова, — его голос низкий, это свистящий, почти бесшумный шёпот, но он полон такой концентрированной, выдержанной в годах ненависти, что меня буквально бросает в дрожь, словно от внезапного холода.

Следует резкий, беспощадный рывок — и он выдёргивает меня из кресла. Следующее, что я чувствую — это удар спиной о твёрдую, полированную поверхность стола.

Бумаги, минуту назад лежавшие в идеальном порядке, с тихим, испуганным шелестом взлетают и падают на пол, словно разбегаясь в стороны.

Он нависает надо мной, заслоняя собой свет от лампы и окна. И я, наконец, вижу его лицо без привычных масок — без холодной насмешки, без хищной усмешки, без властного спокойствия.

Кафаров в ярости. Настоящей, первобытной, вышедшей из-под контроля. И я не понимаю почему. Это не та игра, в которую мы играли минуту назад. Это не наказание за дерзость. Это что-то глубже, темнее, уходящее корнями в какую-то старую, незаживающую рану.

— Почему? — выдыхаю я, задирая подбородок в тщетной попытке сохранить остатки достоинства и не показать, как до смерти страшно. Отчаянная, идиотская дерзость рождает на языке едкую шпильку: — Это как-то связано с Алисой?

Я поздно прикусываю язык. Когда уже слишком поздно. Но моя ревность, вроде бы до этого успокоившаяся, сейчас снова просыпается.

Иначе почему ему так реагировать? Она бросила Марата ради Демидова. И Марат этого до сих пор не пережил?

— Алексей хуёво занимается твоим воспитанием.

Кафаров выдаёт это настолько холодно, что меня буквально парализует.

А после он резко отслоняется от меня. Отходит в сторону. Я теряюсь ещё сильнее, чем до этого.

— Марат...

— Свободна, мне нужно работать.

— Что?!

Взвизгиваю, сползая с его стола. Вот так? Он выгоняет меня из своего кабинета?

— Что конкретно ты не расслышала? Потрать время с пользой. Судя по всему, ты уделяешь недостаточно внимания своему обучению.

Обида заполняет меня до краёв. Вот так значит, да? Один вопрос про Алису и он превращается вот в это?!

— Ты прав, мои манеры донельзя отвратительны.

Выпаливаю со злостью. И тут же сбиваю рукой настольную лампу с его стола, а вместе с ней бокал, который разлетается на тысячи мелких осколков. Но мне уже плевать, потому что я со всех ног несусь прочь из его кабинета. При этом хлопаю его дверью так, что у самой в ушах стоит гул.

Из его кабинета я вылетаю как ураган, подхваченная вихрем собственной ярости.

Глаза налиты кровью, в висках стучит, и каждый мускул напряжён до предела. Меня буквально рвёт на части от противоречивых чувств — унижение, гнев, обида и щемящее, предательское любопытство смешались в один ядовитый коктейль.

Возле своей двери я замираю, схватившись за холодную ручку, и борюсь с ослепляющим желанием развернуться, ворваться обратно и устроить самый настоящий разнос. Перевернуть его стол, швырнуть в него чем-то тяжёлым, закричать, что он чудовище.

Потому что... какого хрена?! Неужели история с Алисой до сих пор задевает его самолюбие настолько глубоко, что он выгоняет меня, свою жену, из своего кабинета, как какую-то назойливую муху?! Неужели её тень до сих пор лежит между нами таким непреодолимым барьером?

Здравый смысл возвращается ко мне очень вовремя, как раз в тот момент, когда ноги уже сами понесли меня обратно по коридору. Я останавливаюсь, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Нет. Я не дам ему удовольствия видеть меня ещё более униженной. Я не буду умолять о внимании.

Силой заставляю себя нажать на ручку, толкнуть дверь и зайти в комнату. Тишина и уют спальни, так контрастирующие с бурлящей атмосферой кабинета, на мгновение оглушают. А потом волна эмоций накрывает с новой силой.

Громко, беззвучно зарычав от бессилия, я падаю лицом в мягкое одеяло своей огромной кровати. Аромат дорогого белья, который обычно меня успокаивает, сейчас кажется удушающим.

«И как мне себя вести в подобных ситуациях?!» — стучит в висках. — «Это же ненормально! Ненормально!»

Я переворачиваюсь на спину, уставившись в потолок, и снова прокручиваю наш диалог. Я ведь даже ничего такого не спросила! Не лезла в интимные подробности, не требовала признаний в любви к бывшей невесте! Один лишь намёк, одно имя — и он взрывается, как пороховая бочка. Что за тайна связывает этих двоих — Демидова и его?

Предательские слёзы, которые я с таким трудом сдерживала, подступают к глазам и начинают жечь. Я зажмуриваюсь, пытаясь их сдержать, но они подступают комком к горлу. Я держусь из последних сил, повторяя себе, как мантру: «Я сильная. Я не буду плакать из-за этого козла. Я не дам ему этой власти надо мной».

Но одна упрямая слеза вырывается из-под ресниц и медленно скатывается по виску, оставляя на коже горячий влажный след. За ней — вторая, третья. Я смахиваю их с яростью, но они текут снова, тихие и горькие, от которых щемит в груди. Я проиграла эту битву. Не его гневу, а своим собственным чувствам. И от этого ещё больнее.

Уснуть не получается долго. Я никак не могу успокоиться, ворочаюсь, сжимаю и разжимаю кулаки, а внутри всё кипит. Хоть немного привести себя в чувства помогают картинки того, как я наказываю Марата за его поведение. Мой мозг, разгорячённый обидой, рисует самые дурацкие, но такие сладкие мечты о мести.

Например... Я бы могла закидать его машину тухлыми яйцами. Представить, как он выйдет утром к своему идеальному, отполированному до зеркального блеска автомобилю, а он весь в жёлтых подтёках и скорлупе. Могла бы устроить страусиное шоу в его кабинете, повспарывав подушки и раскидав там перья, чтобы он задохнулся в этом пуху.

Я бы могла даже натянуть в дверном проёме его кабинета тонкую, почти невидимую леску, чтобы он перецепился и расквасил себе свой гордый, совершенный нос о паркет.

Понятно, что это все детские, глупые забавы, и я никогда такого не сделаю. Но представлять, как Кафаров, облепленный перьями, с тухлым желтком на дорогом костюме, падает носом на пол, — невыразимо помогает. И я даже могу, наконец, сдержать слёзы, улыбнувшись в темноте этой нелепой картинке. И наконец-то отрубиться, устав от собственных эмоций.

Просыпаюсь я от настойчивого стука в дверь. Голова тяжёлая, веки опухшие.

— Это утро и так ужасное, так что оставь меня в покое! — кричу я, даже не открывая глаза, потому что знаю этот выверенный, навязчивый стук. За дверью стоит зануда Алексей.

Но мои протесты для него — пустой звук. Дверь в комнату бесцеремонно распахивается. Алексей не изменяет себе. Даже не спрашивает, можно ли войти. Он просто заходит.

— Как жаль, что кто-то успел испортить твоё настроение до меня, — он корчит на лице что-то, напоминающее грустную мину. Но актёр из него паршивый; в его глазах нет ни капли искреннего сожаления.

— Место занято, так что потеряйся до завтра, — бурчу я в ответ, натягивая одеяло почти до подбородка и отворачиваясь к стене.

— Не получится, — парирует он без тени сомнения. — У нас много работы, так что наматывай сопли на кулак и спускайся вниз. К завтраку. Ты же не хочешь оставить мужа одного за столом?

От этих слов меня будто током бьёт. Я резко приподнимаюсь на локтях и прищуриваюсь, вглядываясь в его безупречный, отутюженный вид. Я много чего хочу в эту секунду. Хочу, чтобы этот дом провалился сквозь землю. Хочу, чтобы Марату подавился своим утренним кофе. И лишить Кафарова своего присутствия за завтраком — это только самое малое, самое безобидное из того, что я хочу сделать.