Глава 40.

Ещё немного повалявшись в постели и вдоволь поиздевавшись в фантазиях над образом поверженного Кафарова, я прихожу к выводу, что не спускаться вниз — это не наказание для него. А даже подарок.

Потому что его мозги, его нервы и его чопорное спокойствие останутся сегодня нетронутыми, не изнасилованными моим присутствием. А я не могу позволить себе такой роскоши — дарить ему передышку.

Он вчера не только вытолкал меня из кабинета и заставил плакать. Он оборвал меня на самом интересном месте, а потом ещё и не удовлетворил моё законное женское любопытство. Так что за всё это вместе взятое он заслуживает пройти через все круги ада, которые я смогу для него устроить.

Замотивировав себя этой мыслью, я спрыгиваю с кровати с энергией разъярённой кошки и несусь в душ. Холодные струи сначала заставляют меня вздрогнуть, но потом проясняют мысли, смывая следы вчерашних слёз и накопившуюся жалость к себе.

Привожу себя в порядок с особым усердием. Лёгкий макияж, который подчёркивает глаза и делает взгляд вызывающим. Волосы, уложенные в небрежные, но соблазнительные волны. И главный козырь — платье. Я выбираю самое короткое, самое дерзкое из всех, что у меня есть. Чёрное, облегающее, с таким декольте, что даже мне становится слегка жарко, и с подолом, который заставляет задуматься о понятии «приличия». Оно точно не сможет оставить его равнодушным. Если он хочет видеть во мне только куклу, то получит самую вызывающую.

Спускаюсь вниз, намерено стуча каблуками по мраморным ступеням. На последних ступеньках я немного задерживаюсь, позволяя себе облокотиться на перила, чтобы Кафаров, если он уже в столовой, смог оценить и длину моего платья, и линию бёдер, и всё то, что это платье так откровенно подчёркивает. Да, оно неприлично короткое. И пусть его это бесит. Пусть сводит с ума.

Я вхожу в столовую с видом королевы, вступающей на трон. Воздух наполнен ароматом свежего кофе и круассанов. И в центре этого утреннего спокойствия, за большим дубовым столом, сидит он. Марат Кафаров. Безупречный в своём дорогом костюме, с чашкой эспрессо в руке и планшетом перед собой. Он поднимает на меня взгляд.

И я ловлю в его глазах ту самую, молниеносную вспышку. Не гнева. Не раздражения. Нечто более сложное и приятное для моего мстительного сердца — смесь запретного интереса, мгновенного желания и... предчувствия головной боли. Он одним быстрым, оценивающим взглядом скользит по мне с ног до головы, и его челюсть чуть заметно напрягается.

Игривая, ядовитая улыбка сама собой появляется на моих губах. Доброе утро, муженёк. Готовься. Ад только начинается.

— Доброе утро, — выдыхаю я, томно растягивая слова и позволяя губам растянуться в лёгкой, вызывающей улыбке.

Пальцы медленно скользят по столешнице, целенаправленно тянутся к золотистому круассану на тарелке. Я прекрасно знаю, что делаю — каждый мускул в моём теле напряжён, играя в эту опасную игру.

Воздух в столовой густеет, и я буквально кожей чувствую, как его взгляд, тяжёлый и обжигающий, будто раскалённое железо, медленно ползёт по моим ногам, бёдрам, талии, задерживаясь на открытых участках кожи.

— Я так понимаю, вся приличная одежда в доме закончилась? — Кафаров резким, почти отрывистым движением послабляет шёлковый галстук на шее, но его пальцы задерживаются на узле, сжимая ткань. Его глаза — тёмные, почти чёрные — не просто смотрят. Они сканируют, выискивают каждую деталь моего вида: короткое платье, открытые плечи, линию бёдер. В его взгляде — смесь ярости и чего-то ещё, тёмного и притягательного, что заставляет моё сердце биться чаще.

Я делаю самое невинное лицо, какое только могу изобразить, и широко, по-детски наивно хлопаю ресницами.

— А что-то не так с моей одеждой? — мой голос звучит сладко и притворно-непонимающе.

Не отводя от него взгляда, я отламываю пальцами небольшой кусочек круассана. Действие замедляется нарочито. Я подношу хрустящую крошку к губам, позволяя языку слегка коснуться подушечек пальцев, прежде чем отправить её в рот. Я чувствую на себе его взгляд, прикованный к моим губам, к движению горла, когда я проглатываю. Он следит за каждым микродвижением, и напряжение в столовой нарастает, становясь почти осязаемым, густым.

— Дом полон охраны, — его голос — низкое, опасное ворчание, едва сдерживающее раздражение. — И у всех есть глаза. Какого хера, Ярина?!

Я позволяю себе лениво пожать плечами, намерено расслабляясь в кресле. Это движение заставляет подол платья съехать ещё чуть выше по бедру.

— Ну так прикажи им на меня не смотреть, — парирую я, и в моём голосе звучит лёгкая, почти дерзкая насмешка. — Вижу, по утрам ты куда более разговорчивее, чем по вечерам.

В комнате становится тесновато. И дело не в размерах столовой, а в том, что ярость Марата, плотная и раскалённая, заполняет собой всё свободное пространство, вытесняя воздух.

Да, я делаю это намеренно, потому что ночью он меня унизил, выставил за дверь, как назойливую муху, и посмел не ответить на мой вопрос. Ни во что не ставил. И если он думал, что это всё сойдёт с рук так просто — то хрен там. Пусть теперь попробует сосредоточиться на своих скучных документах, когда я здесь, в таком виде.

Кафаров медленно, очень медленно улыбается. Но от этой улыбки становится не по себе, жутковато. В ней нет ни тепла, ни даже привычной хищной усмешки. Это оскал волка, который видит добычу, но решает поиграть с ней перед тем, как перегрызть горло.

— Это такой протест? — он вздёргивает вопросительно бровь, его голос звучит обманчиво спокойно, почти мягко.

Я же, не моргнув глазом, отрываю ещё один кусочек круассана. Мои движения нарочито медленны, полны скрытого смысла. Я подношу его к губам, снова позволяя кончикам пальцев коснуться губ, прежде чем отправить хлеб в рот. Под его пристальным, тяжёлым взглядом я преувеличенно наслаждаюсь вкусом, чуть прикрывая глаза.

— О чём ты? — пожимаю я плечами с наигранным, детским непониманием и невинно улыбаюсь, глядя на него сквозь опущенные ресницы.

Этот взгляд, эта улыбка — последняя капля.

— Ярина, блядь! — Кафаров взрывается. Его рука с размаху бьёт по столу так, что вся посуда на нём подпрыгивает и звенит. Чашка с эспрессо опрокидывается, и тёмная, пахучая лужа растекается по белоснежной скатерти, капая на пол.

Я не вздрагиваю. Наоборот. Внутри у меня поёт триумф. Я его достала. Вывела из себя. Получила свою маленькую, но такую сладкую месть.

— Наверное, кофе лучше держать в руке, — с прищуром выдаю я в ответ, глядя на лужу. Затем мои пальцы тянутся к его чистой, ещё не тронутой чашке. Я беру её за тонкую фарфоровую ручку с таким видом, словно это совершенно обыденное действие. — Ты сегодня такой нервный, солнышко. Не выспался? Или тебя что-то... беспокоит?

Подношу его чашку к своим губам, делаю небольшой, шумный глоток. Не отрывая взгляда от его лица. Глаза Кафарова горят, но теперь это не только ярость. В них появилось что-то вроде мрачного восхищения перед наглостью и холодной расчётливостью моего спектакля.

— Беспокоит, — он произносит это слово низко, медленно, растягивая каждый звук. Марат отодвигает стул, и скрежет ножек по полу режет слух. — Меня беспокоит, что моя жена, похоже, решила превратить наш завтрак в стриптиз-шоу для всей прислуги.

Он обходит стол. Каждый его шаг — размеренный, полный угрозы. Я не двигаюсь с места, только слежу за ним глазами, держа чашку в руках.

— Мне показалось, ты любишь зрелища, — парирую я, но голос теряет часть своей прежней уверенности. Он слишком близко.

— Люблю, — соглашается Кафаров, останавливаясь прямо передо мной. Его тень падает на меня. — Но только когда я режиссёр. А не зритель в общей очереди.

Его рука стремительно опускается. Я инстинктивно вздрагиваю, ожидая, что он схватит меня, но нет. Марат хватает край скатерти. И одним резким движением сдёргивает её со стола вместе со всей посудой, завтраком и опрокинутым кофе. Фарфор с грохотом бьётся о пол, стаканы звенят, крошки и фрукты разлетаются по мрамору. Шум оглушительный.

Я вскакиваю на ноги, отшатываясь, наконец испуганная этим неприкрытым взрывом разрушения. Но отступать некуда — стол позади.

— А зрителей, — продолжает он тем же ледяным, ровным тоном, глядя на хаос на полу, — я предпочитаю убирать.

Он поворачивается ко мне. На его лице нет ни ярости, ни улыбки. Только абсолютная, безжалостная решимость.

— Ты хотела внимания, галчонок? — он делает шаг вперёд, заставляя меня отступить к столу. — Ты его получишь. В полном объёме. Но по моим правилам. И без свидетелей.

Мой взгляд мечется от разбитой посуды на полу к его лицу. Ровное дыхание даётся с трудом. Этот поступок — не просто вспышка гнева. Это демонстрация силы. Беспощадное, наглядное доказательство того, что он может вмиг разрушить порядок и уют, который сам же и создал. И, похоже, намерен разрушить дальше.

— Правила? — выдыхаю я, и в голосе слышится предательская дрожь, которую я не могу скрыть. — Вчера твои правила запрещали мне вопросы. Сегодня они запрещают мне одежду? Может, завтра они запретят мне дышать без твоего разрешения?

Он уже совсем близко. Я чувствую тепло его тела, вдыхаю смешанный аромат дорогого одеколона, кофе и чистого, неистового мужского гнева. Его рука поднимается, и я невольно зажмуриваюсь, ожидая удара. Но его пальцы лишь с силой впиваются в моё плечо, поворачивая меня к столу. Моё бедро упирается в холодный полированный дуб.

— Дышать ты будешь, — его губы касаются моего уха, а голос звучит как грубый шёпот, полный обжигающей ярости. — Но только когда я решу, что ты заслужила глоток воздуха. А пока... ты заслужила урок.