Глава 41

Он нависает надо мной, впечатывая меня спиной в край стола. Его пальцы на моём плече — жёсткие, горячие, и от одного этого давления у меня перехватывает дыхание.

Глаза Кафарова — тёмные, ледяные.

Так, будто он стоит на грани.

— Урок? — выдыхаю я, стараясь не показать, как у меня дрожат колени. — Ты серьёзно?

— Более чем, — отвечает он, приближаясь так близко, что его грудь почти касается моей. — Ты перешла черту, Ярина. И думаешь, я оставлю это без ответа?

Он медленно проводит пальцами по моему бедру — не туда, куда раньше, но достаточно высоко, чтобы кожа мгновенно покрылась мурашками.

Не ласка — предупреждение.

Показывает, что он может делать намного больше… но сдерживается.

— Ты играешь в игры, которые не понимаешь, — его голос становится низким, опасно спокойным. — И каждый раз проверяешь, насколько далеко можно зайти.

Он наклоняется к моему уху, горячее дыхание обжигает шею.

— Так вот, галчонок, — его ладонь ложится на мою талию, притягивая ближе, будто ему нужно чувствовать каждую мою реакцию, — я тоже умею играть. Но мои правила жёстче.

Я вдыхаю рывками.

Злюсь.

Но тело реагирует быстрее, чем мозг. Ему достаточно одного движения, чтобы вернуть меня в то состояние, которое я ненавижу и жажду одновременно.

— Ты выкинул меня из кабинета, — шиплю, — потому что я просто спросила о Демидове?

Его пальцы сжимаются у меня на талии.

— Это не «просто», — роняет он. — Есть темы, которые не трогают. Даже ради провокации.

— А я должна догадываться, какие именно темы?!

— Ты должна слушаться, — отвечает он так тихо, что у меня по спине проходит дрожь.

Я фыркаю, будто смеюсь.

Но звук выходит слишком хриплым.

— И если ты наденешь подобное платье ещё раз, чтобы вывести меня… — его пальцы поднимаются к моей шее и замирают там, не надавливая, но удерживая, — я устрою тебе такое утро, что будешь неделю вспоминать, кто здесь хозяин.

Мы стоим так близко, что любое неправильное слово — и мы снова сгорим вместе.

— Это всё? Или ты ещё не закончил? — бросаю я, вздымая подбородок, будто не он только что прижал меня к столу и проговаривал угрозы, от которых у нормального человека ноги бы отказали.

Он скалится. Медленно. Опасно.

Ему не нравится, что я начинаю дерзить. Ему никогда не нравилось, но именно это всегда держало его в тонусе — наша вечная игра «кто первый прогнётся».

— На сегодня достаточно, — рычит в ответ.

Улыбаюсь. Широко, ядовито.

А потом — сбиваю его руку со своей талии и толкаю в грудь.

Силы в толчке немного, но Кафиров всё равно делает шаг назад. Не оттого, что я сильная — оттого, что он разрешил.

И это бесит меня ещё больше.

— Тогда, если ты закончил, — выдыхаю холодно, — то я объявлю свои правила.

Он приподнимает бровь. Медленно.

Как будто ему искренне любопытно, что за чушь я сейчас выдам — и почему у меня вообще хватает наглости открывать рот.

— Первое, — говорю, выставляя ладонь вперёд, чтобы он даже не думал приближаться, — ты ко мне не притронешься, пока не извинишься за то, что было в кабинете.

Он срывается с места мгновенно.

Как будто я нажала на кнопку «взбесить хищника».

Кафаров идёт ко мне — быстро, уверенно, с той хищной походкой, от которой у людей инстинкт самосохранения орёт «беги».

Но я поднимаю руку выше, останавливая его.

— Это раз, — повторяю, уже громче.

Он замирает.

— А два… — я поднимаю вторую руку, позволяя свету упасть на обручальное кольцо. — Я твоя жена, Кафаров.

Он переводит взгляд на кольцо.

Глаза темнеют. Опасно. Глубоко. Но я не отступаю.

— И ты будешь меня уважать, — произношу отчётливо, почти по слогам. — Если хочешь, чтобы я уважала тебя.

Он не двигается. Не говорит.

Просто смотрит. И от этого взгляда мурашки бегут по всему телу.

Лучше бы он кричал. Или снова наступал.

А вот эта тишина — гораздо страшнее.

Но я продолжаю:

— И да, — делаю шаг назад, не сводя с него глаз, — я имею право знать, что у тебя случилось с Демидовым.

Лицо Кафарова приобретает пугающее выражение.

— Как минимум, — добавляю, удерживая его взгляд, — я должна быть в курсе, чтобы не опозориться, когда кто-то на приёмах начнёт задавать вопросы.

Пауза. Очень длинная. Очень тяжёлая.

Я делаю вдох и добиваю:

— И когда будешь готов… — оборачиваюсь и ухожу к двери, — постучи в мою спальню.

Иду в сторону лестницы.

Секунда.

Две.

И за спиной раздаётся низкое, тихое, почти звериное:

— Ярина.

Я застываю. Но не оборачиваюсь.

Он молчит, но в этой тишине — тысяча несказанных слов.

Злость.

Сдержанная ярость.

И… что-то ещё. То, что он сам пока боится назвать.

Я делаю глубокий вдох.

— Постучи, — повторяю я тихо. — Или не приходи вовсе.

***

Кафаров не приходит.

Ни вечером.

Ни ночью.

Ни утром следующего дня.

Ничего.

Тишина.

И эта тишина — хуже любого крика. Хуже его ярости, угроз и собственничества. Она сжирает меня изнутри.

Я хожу по дому, как тигрица в клетке. То сажусь на кровать. То вскакиваю.

То подхожу к двери спальни, будто жду стук…

Потом вспоминаю, что этот ублюдок может специально не приходить, чтобы наказать меня молчанием — и разворачиваюсь кипя.

На второй день моя фантазия начинает вариться в какой-то адской кастрюле. Я представляю:

как крашу его зубную щётку лаком;

как режу его галстуки;

как заливаю в его дорогие ботинки рыбный бульон;

как заказываю к его кабинету оркестр цыган;

как меняю все пароли к его серверам на «Извинись_трус»…

Чем дольше его нет — тем мстительнее идеи.

Они уже приобретают масштаб голливудского блокбастера и тянутся в многоходовку уровня «Месть, которую будут изучать в университетах».

Но!

Меня ждёт Алексей.

Со своими, чёртовыми папками.

Я сижу за длинным столом, передо мной — третий (!) том информации об элитных женских клубах.

И выгляжу я, честно говоря, так, будто ещё секунда — и я кину эту папку Алексею в лоб.

— ВСЁ! — рычу так, что, мне кажется, птицы за окном сейчас устроят массовую эмиграцию. — Я больше не могу слушать про эти сборища богато-жалостливых дамочек!

Папка шмякается об стол, бумаги разлетаются, как испуганные голуби.

Алексей не моргает.

Вообще.

Этот человек способен пережить апокалипсис, продолжая пить свой чёртов чай с лимоном.

— Закончила? — спрашивает он сладким голосом, будто предлагает мне десерт, а не очередной нервный срыв.

— Нет! — вскакиваю. — Сейчас начнём заново!

Я хватаю ближайший лист, шлёпаю им по столу так, что он жалобно взвизгивает.

— Светлана Борисовна Туманская, — начинаю с ядом, — сорок шесть лет, жена высокопоставленного политика. Депутат Государственного совета.

Алексей кивает, как строгий учитель: продолжай.

Я фыркаю, но продолжаю:

— Организатор фонда «Женский щит». Проводит благотворительные женские вечера. Собирает деньги на помощь женщинам, пострадавшим от домашнего насилия.

— Уже лучше, — спокойно замечает он.

— Идёт дальше, — киваю на бумаги. — У неё «клубы взаимной поддержки», где не хватает всего на свете.

— Например? — Алексей складывает руки в замок, будто это допрос.

Я поднимаю палец.

— Психологов.

— Юристов.

— Волонтёров, которые умеют работать с прессой.

— И… — делаю паузу, — организаторов сбора вещей и безопасных квартир.

Алексей ставит кружку.

Наклоняет голову.

Хмыкает.

— Молодец. Сначала истерика, потом светлая мысль.

— Это не светлая мысль! — бурчу. — Это выжимка из трёх часов лекций, которые ты насильно в меня запихивал.

— Но ты запомнила, — парирует он.

Я падаю в кресло, закидываю ногу на ногу.

Тело всё ещё кипит, но привычка выглядеть эффектно сильнее ярости.

— Так что теперь? — спрашиваю устало, почти шёпотом. — Проверка, насколько из меня выйдет твоя идеальная светская ученица?

Алексей хмыкает и складывает бумаги аккуратно, будто мы обсуждали не каторгу, а план вечеринки.

— Нет, Ярина. Теперь ты пойдёшь к Туманской сама.

Я застываю.

Поднимаю взгляд.

— Прости, что?

— Сегодня вечером, — улыбается он хищно. — Ты поговоришь с ней. Она тебя запомнит. Ты войдёшь в её круг.

У меня челюсть отвисает.

— Алексей… Я не готова. Кафаров меня убьёт, если я там снова что-то не то ляпну.

— О, — он улыбается шире, — в этом и прелесть.

У меня дёргается глаз.

— То есть ты предлагаешь мне… умереть изящно?

— Нет, — он откидывается на спинку стула. — Я предлагаю наконец-то показать действиями, что ты чего-то стоишь.

Моё сердце делает странный, предательский скачок.

— И зачем мне это? — спрашиваю тихо.

Он смотрит прямо. Без издёвки. Без ухмылки.

Это уже серьёзный Алексей. Самый опасный.

— Потому что Марат два дня тебя игнорирует.

— Потому что ты бесишься, скучаешь и страдаешь — но никогда не признаёшь.

— И потому что такие мужчины начинают думать только тогда, когда кто-то этого действительно заслуживает. Ты же сделала заявку на то, что не просто симпатичная игрушка. Соответствуй.

Я сглатываю.

Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга.

Потом я поднимаю подбородок.

Ощущаю, как внутри снова вспыхивает тот самый маленький, опасный огонёк.

— Хорошо, — говорю. — Я сделаю это.

Алексей улыбается так, будто выиграл чемпионат мира по манипуляции.

— Отлично. И помни: милость тоже оружие.

Я тоже улыбаюсь.

Медленно.

Очень опасно.