Глава 42.

Я уверена в одном: я не готова. И всё равно иду.

Может, это злость на Кафарова. Может, желание доказать самой себе, что я не только его раздражающий аксессуар. Может, тупое упрямство.

Но я стою у входа в особняк Светланы Туманской — в платье, которое, по мнению Алексея, «подчёркивает интеллект».

По моему мнению — подчёркивает только то, что зануда Алексей не понимает моих эстетических потребностей.

«Пусть видят в тебе тот интеллект, который ты тщательно прячешь», — сказал он.

Я закатываю глаза даже сейчас, когда вспоминаю это его «занудное» выражение.

Меня встречает администратор, проводит внутрь. И уже с порога я понимаю — здесь другая энергетика.

Совсем другая.

Не позолота. Не бриллиантовые подставки под эспрессо.

Здесь тихо, мягко, уютно. Лампы под тканевыми абажурами, живые цветы, ароматы свежей выпечки и кофе.

Женщины сидят группами — и разговаривают. По-настоящему. Без позёрства, без этого томного «ах-ха-ха-и-я-тоже-была-в-Лондоне».

Кто-то держит за руку молодую девушку, у которой красные глаза.

Кто-то обсуждает почту фонда. Кто-то тасует стопку документов.

Я останавливаюсь. Даже перестаю дышать на секунду.

Это несветская тусовка. Это… сообщество.

— Ярина? — слышу мягкий голос.

Передо мной — Туманская. Женщина, которую я три часа пыталась зазубрить как экзаменационный билет.

Светлана Борисовна — женщина с очень мягкой улыбкой. Взглядом человека, который пережил, перешагнул и теперь собирает других по кусочкам.

— Очень рада, что вы пришли, — говорит она так, будто правда рада. — У нас сегодня обсуждение расширения проекта поддержки. Нужны свежие головы.

Свежая голова… я?

Ну это, конечно, шутка века.

Но я киваю.

Иду рядом с ней вдоль столов. Пытаюсь держаться уверенно, но ощущение, что я в чужом мире — слишком яркое.

Женщины говорят низкими, усталыми голосами. Смотрят друг на друга с вниманием.

Некоторые — со следами старых синяков, спрятанных под косметикой; некоторые — с детьми, которых держат за руки.

И всё это — без жалости. Без показной драмы. Без масок.

Это не «верхушки общества». Это — люди.

И именно это меня выбивает из равновесия. Туманская останавливается у стенда «Безопасный дом». На фото — квартиры, уютные комнаты. Детские игрушки.Чистые постели.

— Мы открываем новые квартиры для временного размещения, — объясняет она. — Но нужны руки. Нужны вещи. Нужны те, кто сможет организовать логистику. И привлечь внимание к проблеме.

Я слушаю — впервые за долгое время по-настоящему слушаю.

И не чувствую желания язвить. В груди странно горячо.

— А… вещей хватает? — спрашиваю честно. — Детей ведь много… Должны быть игрушки, посуда, одежда.

Светлана качает головой.

— Хватает? Конечно, нет. Мы закрываем дыры вручную. И не всегда успеваем. Люди готовы помогать — но их нужно направлять. Объяснять. Поддерживать.

Я щёлкаю пальцами. Мысль рождается сама собой — будто всегда там была.

— Если бы была одна центральная точка, — начинаю тихо. — Где видно, что именно нужно прямо сейчас. Страница — с прозрачными списками.

Видео — простые, живые истории, чтобы люди не боялись помогать, а понимали, кому именно помогают. И форма заявки — удобная, быстрая. Чтобы поддержка стала… доступнее.

Светлана замирает. Улыбается мягко, а не просто «вежливо».

— Вот это мысль, — говорит она. — Очень хорошая. Практичная.

И в этот момент я чувствую — меня впервые воспринимают не как «жену Кафарова». Не как картинку. Не как объект ревности или сплетен. Меня воспринимают как человека, который может помочь.

Туманская касается моего локтя.

— Приходите завтра, Ярина. Мы как раз будем формировать новые наборы помощи. Мне бы очень пригодилась ваша голова.

— Завтра? — переспрашиваю, будто не уверена, что услышала правильно.

— Если вы сможете, конечно.

— Да, — говорю тихо, и у меня внутри всё вибрирует. — Я бы хотела.

Она улыбается. И уходит.

А я остаюсь среди женщин, говорящих о настоящем, реальном, важном — и чувствую: что-то внутри меня действительно сдвинулось.

Потому что вот чем я могу заниматься. Не все эти дурацкие светские игры. А вот. Реальная помощь здесь и сейчас.

Я чуть напрягаюсь, когда слышу звук подъезжающей машины.

Первый порыв — схватить все папки, ноутбук, ручки, листочки, свои мысли и свою жалкую гордость — и умчать наверх, как будто меня застукали за чем-то неприличным.

Но через секунду я выпрямляюсь. А с какого, простите, чёрта?

Почему я должна прятаться, если это он — тот, кто три дня ведёт себя как обиженный подросток? Почему я должна куда-то исчезать с дивана, на котором мне наконец комфортно?

У меня уже разложены все бумаги, как мне удобно. Камин потрескивает, создавая ту самую атмосферу спокойствия, которую я заслужила после всего дерьма последних дней.

Так что нет.

Я остаюсь.

Спина выпрямляется сама собой, когда слышу, как открывается входная дверь. Воздух в гостиной сдвигается. Меняется.

Он входит. Кафаров.

Я вижу его краем глаза — высокий, холодный, собранный.

И на секунду… только на секунду… он замирает, когда видит меня.

Останавливается.

Словно не ожидал.

Словно удивлён.

Сердце у меня замедляет ритм, будто кто-то нажал на тормоз.

Я почти поднимаю взгляд, чтобы посмотреть прямо в его лицо, чтобы прочитать хоть что-то…

Но он делает то, что умеет лучше всего.

Он разворачивается и резко уходит наверх, поднимаясь по лестнице.

Козёл.

Настоящий.

Величественный.

Сертифицированный.

Во мне мгновенно вскипает злость. Та самая, от которой хочется схватить ближайшую подушку и задушить ею воздух.

Потому что наша война продолжается уже третий день.

ТРИ дня, Карл.

Три дня, в течение которых Кафаров:

— игнорирует меня

— не разговаривает

— смотрит как на бунтующую проблему

— делает вид, что в его мире я временная ошибка

И что самое обидное — он абсолютно уверен, что прав. Что я виновата во всём. Что мои чувства — блажь, мои вопросы — дерзость, моя попытка хотя бы немного разузнать этот мир — угрозы его порядку.

Хотя, если копнуть глубже… Если честно…

В этой ситуации злиться право имею только я.

Он оборвал меня, унизил, выставил, выбросил, проигнорировал.

А я…

Я просто хочу поговорить. Спокойно. Как жена с мужем.

Но он убегает наверх, как будто я заражена чумой. И это, чёрт побери, унижает больше всего.

Я сжимаю кулаки. Перехватываю воздух. Смотрю в огонь камина. И понимаю:

Если он думает, что может прятаться вечно…

Если он верит, что я сдамся и перестану спрашивать…

Если он рассчитывает, что я стану той тихой удобной женой, которую ему хотелось бы вылепить…

То Кафаров очень плохо меня изучил.

Я изучаю информацию до глубокой ночи. В глазах всё расплывается, буквы скачут, но я упрямо продолжаю.

На отдельном листочке выписываю всё, что хочу спросить у Алексея:

Тут же отмечаю, что я бы могла провести несколько уроков по рисованию. Детки любят рисовать. Это факт.

А я… я могла бы. Смогла бы отвлечь их. Смогла бы дать им пару часов своей нормальной, светлой энергии — той, что у меня иногда просыпается, когда рядом нет Кафарова.

Спина начинает ныть. Я слишком долго сижу в одной позе.

Вытягиваю руки вверх, потягиваюсь, слышу, как хрустит позвоночник.

Издаю негромкий, почти звериный звук облегчения — мои плечи буквально благодарят меня за то, что я решила хоть немного шевельнуться.

И тут:

— Так и не уходила отсюда?

Его голос настолько неожиданно разрезает тишину, что я чуть не падаю с дивана вниз головой.

— Ты меня испугал! — хриплю, хватаясь за подушку, будто это спасательный круг.

Кафаров криво усмехается и, не торопясь, обходит диван. Садится в кресло напротив. Его взгляд скользит по столу, по рассыпанным заметкам, по моему блокноту… по мне.

— Два часа ночи, — говорит он спокойно, но я слышу в голосе удивление. — Ещё не замечал, чтобы ты так сильно была увлечена «чёртовыми» папками.

Он почти цитирует меня. Ну конечно. Издёвка — его вторая профессия.

— Эта тема меня очень сильно увлекла, — говорю честно. — И мне разрешили внести свои предложения. Так что… да. Я заинтересовалась.

Кафаров прищуривается. Долго, медленно. Так, будто пытается понять, не шучу ли я.

— Настолько сильно прониклась благотворительностью?

— Я хочу помочь людям, — отвечаю просто, без лишних слов.

Он поднимается с кресла, тянется пальцами вперёд и… хватает мой листочек с вопросами. Тот самый, на который я выписывала всё системно, аккуратно, чтобы ничего не забыть.

— Эй! Это моё! — вскакиваю и тянусь к листку, но он уже на ногах и отходит, не давая мне даже шанса добраться до бумаги.

Я сижу, слегка наклонившись вперёд, и ощущаю, как к щекам приливает румянец.

Он читает. Молча. Долго.

Я почти перестаю дышать.

Проходит минута. Другая. Третья.

И только потом он задаёт вопрос:

— Сама всё это придумала?

Голос у Марата странный. Не язвительный. Не раздражённый. Как будто… серьёзный.

Я киваю. Застываю, ожидая удара.

Сейчас скажет, что я занимаюсь полной ерундой. Что это не «дело». Что мне лучше заняться чем-то, что он назовёт «по-настоящему важным». Сейчас он уничтожит моё желание помогать одной фразой.

Он смотрит в листок, потом — на меня. Я жду приговора. У меня даже ладони становятся влажными.