Глава 44.

Я вспыхиваю сильнее прежнего. Потому что… да потому что он козлина доморощенная.

— О, — шиплю, не поворачивая головы, чтобы не сорваться окончательно, — роль хорошего мужа ты тоже освоишь? Или это факультатив?

Бесит.

Ну вот почему нельзя быть нормальным?

Адекватным?

Почему каждую секунду надо напоминать, кто тут главный козёл планеты?

— Я очень постараюсь, — невозмутимо отвечает Кафаров.

И в этот же момент подталкивает меня вперёд, будто мы — идеальная пара с рекламного баннера. Его ладонь всё ещё на моей пояснице, и, клянусь, она пытается сползти ниже допустимого.

— Прекрати! — цежу я, не разжимая улыбки для окружающих.

— Что? — он делает самое честное лицо на свете. — Я же ничего не сделал.

Вот именно этим тоном говорят люди, которые сделали всё, но формально — «ничего».

Пар у меня уже валит из ушей. А интервью ещё даже не началось.

Мы останавливаемся у дверей студии. За стеклом — свет, камеры, микрофоны, люди с планшетами и наушниками. Журналистка что-то проверяет, оператор даёт знак «две минуты».

Кафаров наклоняется ко мне — со стороны выглядит как заботливый муж, который шепчет что-то поддерживающее. А на деле…

— Дыши, — говорит тихо. — Ты сейчас напряжена.

— Спасибо, доктор, — огрызаюсь также тихо. — А то я не заметила.

Он усмехается. И, наконец, убирает руку.

На секунду. Ровно настолько, чтобы я подумала, что он внял разуму.

— Улыбка, Ярина, — добавляет он уже почти ласково. — Камеры любят счастливых.

— Камеры любят искренних, — парирую. — Но это, увы, не про нас.

Марат смотрит на меня внимательно. Долго. В его взгляде — раздражение, азарт и что-то ещё.

Сложное.

Неприятное.

Опасное.

— Не начинай, — предупреждает он. — Хотя бы здесь.

— Я не начинаю, — выдыхаю. — Я продолжаю.

Дверь открывается. Нас приглашают внутрь.

Он первым делает шаг. Я — следом.

И в тот момент, когда мы садимся рядом, когда микрофоны уже закрепляют, а журналистка улыбается так, будто мы — образец семейного счастья.

Мы садимся.

Софиты бьют в глаза.

Микрофоны щёлкают.

Журналистка напротив — красивая, ухоженная, с той самой улыбкой, за которой всегда прячется вопрос «а сейчас я вас укушу или чуть позже».

— Ну что ж, — начинает она, скрещивая ноги, — сегодня у нас в гостях одна из самых обсуждаемых пар последних месяцев.

Поехали…

— Марат Кафаров и его супруга Ярина, — произносит она с лёгкой паузой на моём имени. — Поздравляю вас со свадьбой.

— Благодарим, — ровно отвечает Марат.

А я улыбаюсь. Широко. Аж скулы сводит.

— Ярина, — журналистка поворачивается ко мне, — многие удивились, как быстро вы оказались в центре внимания. Не испугались такого резкого входа в светскую жизнь?

Ах ты ж… сразу ко мне.

— Если честно, — отвечаю мягко, — пугаться было некогда. Всё происходило слишком быстро.

Я чувствую, как рука Кафарова ложится мне на колено. Лёгкое касание. Собственническое.

Я не дёргаюсь. Я улыбаюсь. Хотя мысленно уже рву его на части.

— Но, — продолжаю, — я считаю, что если уж ты оказываешься в новом мире, то лучше в нём разбираться, а не прятаться.

Журналистка приподнимает бровь.

— Вы не похожи на женщину, которая прячется, — с усмешкой бросает она. — Тем более, учитывая слухи о вашем характере.

Слухи. Конечно.

— Слухи любят преувеличивать, — отвечаю спокойно. — Я просто предпочитаю быть честной.

Рука на моём колене чуть сжимается. Предупреждение. Или одобрение. Хрен поймёшь.

— Марат, — журналистка переводит взгляд на него, — вы всегда казались человеком, который держит всё под контролем. Как вам в роли мужа?

Он улыбается краем губ.

— Привыкаю, — отвечает. — Ярина — женщина с характером.

Скажи ещё громче, любимый.

— Это комплимент? — тут же поддевает журналистка.

— Безусловно, — кивает он. — Скучно мне точно не бывает.

Его пальцы медленно скользят по моему колену чуть выше.

Я продолжаю улыбаться, хотя внутри меня уже полыхает пожар.

— Ярина, — снова ко мне, — говорят, вы активно включились в благотворительные проекты. Это личная инициатива или… влияние мужа?

— Это моя инициатива, — отвечаю сразу. — Я увидела, чем занимаются эти фонды, и поняла, что хочу быть полезной.

— Даже несмотря на плотный график семьи? — не отступает она. — Всё-таки вы недавно вышли замуж…

Да что ж вы так зациклились на нашей спальне?

— Я нахожу время на всё, — отвечаю с улыбкой.

Я чувствую, как Кафаров наклоняется ближе, будто собирается поцеловать меня в висок — и журналистка это, конечно, замечает.

— Вы выглядите очень… сплочёнными, — замечает она с лукавой улыбкой. — Но скажите честно: бывают ли у вас конфликты?

Сейчас я рассмеюсь. Или взорвусь.

— Конечно, — отвечаю спокойно. — Мы живые люди.

Рука на моём колене снова сжимается, уже сильнее. Он явно наслаждается.

— Главное, — добавляю, — уметь разговаривать.

Кафаров усмехается.

— Иногда громко, — вставляет он.

— Иногда очень, — киваю я, не поворачивая головы.

Журналистка смеётся.

— Последний вопрос, — говорит она. — Какие у вас планы на будущее?

Ну давайте, добейте. Я делаю вдох.

— Я хочу развивать благотворительные проекты, — отвечаю. — Помогать женщинам и детям.

— А вы, Марат? — поворачивается к нему.

— Я поддержу жену, — говорит он спокойно. — Во всём, что она делает всерьёз.

И его рука замирает. Не двигается.

— Прекрасно, — подытоживает журналистка. — Спасибо за откровенность.

Камеры гаснут.Софиты тухнут. Я, наконец, могу выдохнуть.

И тут Кафаров наклоняется ко мне и тихо, слишком довольным голосом, произносит:

— Ты держалась хорошо.

— Если ты сейчас скажешь «горжусь тобой», — шиплю я, — я тебя укушу.

Он усмехается.

— Я скажу это позже, — отвечает. — Когда вокруг не будет камер.

— У нас осталась только фотосессия, — сообщает журналистка бодро, будто это не финальный круг ада, а бонусный раунд.

Я напрягаюсь мгновенно.

Потому что фотосессия — это уже не «сидим рядом и улыбаемся».

Это контакт.

Ближе.

Дольше.

Опаснее.

Мы идём к месту съёмки — белый фон, свет, фотограф с вечной фразой «чуть ближе друг к другу».

Я наклоняюсь к Марату и цежу сквозь зубы:

— Кафаров, веди себя прилично.

— А когда было иначе? — он скалится.

И я сразу понимаю — он не собирается играть честно.

— Так, — говорит фотограф, — давайте встанем вместе. Ближе. Отлично.

Марат делает шаг ко мне. Слишком близко. Я ощущаю его тепло, его плечо у своего, и внутри всё сжимается.

— Чуть развернитесь к мужу, — продолжает фотограф. — Отлично. Рука на талию.

Я бы с большим удовольствием чем-то приложила мужа. Нет такой фотосессии? Я бы за неё заплатила.

Я напрягаюсь, но улыбаюсь.

Камеры. Люди. Я счастливая жена.

Его ладонь ложится мне на талию. Негрубо. Но осознанно.

Я чувствую, как пальцы Кафарова медленно скользят по спине — ниже, чем нужно. Совсем чуть-чуть. Так, чтобы это заметила только я.

Сволочь.

Я сдвигаюсь на миллиметр в сторону. Он тут же делает то же самое. Следует за мной.

— Чудесно, — говорит фотограф. — А теперь чуть ближе. Очень хорошо.

Марат наклоняется, будто хочет что-то сказать мне на ухо.

На деле — его пальцы проводят по моей шее, легко, почти невесомо.

Я вздрагиваю. Потому что по коже побежали мурашки. И тут же злюсь на себя.

Он специально. Он знает, что это место — моё слабое. Эрогенная зона, чтобы его. И Кафаров умело этим пользуется.

— Улыбайся, — шепчет он, едва касаясь дыханием моей кожи.

Я улыбаюсь. Так, что сводит скулы.

— Ты сейчас доиграешься, — шиплю я, не глядя на Марата. — Видел там в углу такой удобненький небольшой софтбокс стоит? Знаешь, как им удобно по голове бить?

— Понятия не имею, о чём ты говоришь, — спокойно отвечает он.

А у меня внутри всё от ярости сводит. И грёбаного возбуждения, потому что Кафаров продолжает! Он сдувает прядь моих волос. Горячее дыхание касается ушка. И я чуть ли не закатываю глаза. Потому что горячая волна начинает подниматься от кончиков пальцев на ногах и стремиться выше. Ублюдок.

Фотограф щёлкает затвором.

— Прекрасно! Очень живо! А теперь чуть ближе лицами.

Марат поворачивает меня к себе. Его пальцы касаются моей щеки — слишком интимно для камеры, слишком лично для войны, которую мы ведём.

Большой палец проходит за ухом. Медленно. Зная, что делает.

У меня внутри всё вспыхивает. Я сжимаю зубы. Он специально это делает.

— Ты улыбаешься слишком напряжённо, — тихо говорит он. — Расслабься.

— Убери руки, — шиплю, не переставая улыбаться в объектив.

— Нельзя, — отвечает он спокойно. — Мы же счастливая пара.

Фотограф в восторге.

— Да! Вот так! Великолепная химия!

Химия… Если бы он знал.

Надеюсь, что взгляд, которым я сейчас прожигаю Кафарова очень многоговорящий. Потому что я расписываю в голове все возможные позы, в которых я могла бы его лишить головы.

Марат притягивает меня к себе ещё ближе. Настолько, что я чувствую его грудь. Его дыхание.

Я пытаюсь отстраниться — едва заметно. Он не даёт. Сжимает талию чуть крепче.

— Последний кадр, — объявляет фотограф. — Очень интимно. Как будто вы одни.

Мы и так одни. В этом аду. Никто меня подменить не хочет? Я с удовольствием место уступлю!

Кафаров склоняется ко мне. Его лоб почти касается моего.

— Ты злишься, — шепчет он. — И это делает тебя безумно красивой.

Я шиплю про себя. Потому что ненавижу, что он прав. Ненавижу, что тело реагирует быстрее, чем разум. Ненавижу, что мне приходится держаться из последних сил.

— Пускай фотографирует быстрее. У меня от тебя начинается зуд.

Тут же шиплю в ответ.

— Приму за комплимент, — скалится Марат.

— Не переоценивай себя, это аллергическая реакция.

Щёлк.

Ещё один кадр.

— Готово! — радостно говорит фотограф. — Спасибо, вы были великолепны!

Марат отстраняется первым. Резко. Как будто ничего не было.

Я делаю шаг в сторону, выдыхаю. Сердце колотится. Руки дрожат.

Он наклоняется ко мне напоследок и тихо говорит:

— Видишь? Ты умеешь держаться.

— А ты умеешь выводить из себя, — отвечаю я сквозь зубы.

— Это взаимно, галчонок.