Глава 49.

Я не включаю свет в прихожей, когда мы заходим домой.

В теле — лёгкая усталость, но кожа всё ещё горит от того, как Кафаров на меня смотрит. Голодно. Внимательно. Слишком долго.

От этого взгляда по венам разливается адреналин — чистый, холодный, бодрящий.

Я знаю: сегодня я одержала крошечную победу. Совсем маленькую. Одну из многих. Вопрос только в том, сколько ещё этих стычек впереди и как долго мне придётся отстаивать право быть собой, а не удобной тенью рядом.

Я мало гожусь для примерной жены политика. И он прекрасно это знал, когда брал меня в жены. И все эти игры... Они утомляют. Да, иногда это интересно. А иногда просто до тошноты доводит.

Я не могу быть такой же фальшивой, как большинство женщин на всех этих мероприятиях. Мне неинтересно обсуждать стоимость нарядов и украшений.

Они мало говорят о развитии, о настоящих хобби. Даже если кто-то делает какое-то хорошее дело, то в большинстве случаев это для того, чтобы после похвастаться.

Меня же это всё не привлекает. Я действительно хочу делать что-то стоящее. И не для того, чтобы привлечь внимание.

Встряхиваю головой, чтобы сейчас избавиться от всех этих мыслей в голове. Сейчас я хочу думать о Кафарове.

— Спокойной ночи, — говорю я, легко, растягивая губы в улыбке.

Поворачиваюсь к нему. Внутри что-то очень громко ликует. Марат ждал совсем другого. Ждал продолжения. Ждал шага навстречу.

Но есть ещё кое-что, что меня не устраивает. Настолько быстро я сдаваться не собираюсь.

Мы спим в разных спальнях. И условия были обозначены. Чётко. Без двусмысленностей. Если он хочет большего — ему придётся постучать.

А дальше... У нас должна быть одна спальня. Как у всех нормальных семейных пар. Хотя что-то мне подсказывает, что Кафаров и нормально, это совсем разные оперы.

Я играю с огнём, да. Я это знаю. Но, как говорится… с кем поведёшься. И никто не запрещал прощупывать границы. Никогда не узнаешь, что можно, а что нет, если не проверишь.

— И это всё? — его голос звучит рядом. Слишком рядом.

Он оказывается почти вплотную. Его запах вбивается в ноздри, по коже пробегают мурашки. Руки ложатся мне на талию.

Тепло внутри накрывает мощной волной. Проносится от макушки и стремится вниз живота. И вот там превращается в самое настоящее пламя.

Не буду врать. Продолжения хочу и я. Но если с этого всего можно попробовать выжать пользу... Да, я быстро учусь. Особенно если учитель постоянно со мной что-то подобное проделывает.

— Ну почему же… — улыбаюсь я.

Подаюсь вперёд и целую его в щёку. Медленно. Осознанно. Ровно настолько, чтобы оставить след — и тут же забрать обещание.

— Теперь всё, — добавляю тихо.

Я отстраняюсь первой. Сохраняя дистанцию. Сохраняя контроль.

Марат не удерживает. Не тянет. Но я чувствую, как в воздухе между нами остаётся напряжение, густое и живое.

Я разворачиваюсь и медленно поднимаюсь по лестнице. При этом не забываю покачивать бёдрами.

Его взгляд прожигает тонкую ткань моего платья. Я чувствую его — тяжёлый, обжигающий, как прикосновение раскалённого металла к голой коже. Он скользит по позвонкам, по изгибу талии. Колени предательски подрагивают, будто желая подкоситься, сдаться, но я впиваюсь ногтями в ладони и не сбавляю шаг. Глупая, отчаянная гордость. И ещё более глупая, пьянящая надежда — а что, если он не выдержит?

Путь до спальни кажется бесконечным коридором. Сердце колотится в грудной клетке с такой неистовой силой, что его гул заглушает все остальные звуки.

Я не слышу его шагов — слышу только этот дикий, первобытный стук в ушах, ритм собственной слабости и азарта. Выдержит ли он? Невыносимая неизвестность, от которой сжимается живот и перехватывает дыхание.

Рука тянется к холодной ручке двери. Пальцы вот-вот сомкнутся вокруг неё, вот-вот захлопнется щит, вот-вот закончится эта игра…

Но не успеваю.

Рывок — неожиданный, стремительный, лишающий почвы под ногами. Мою талию обвивает стальная петля его руки, и меня резко, без возможности сопротивления, тянет назад. Пол уплывает из-под ног, стены мелькают, как в калейдоскопе.

Затем — резкий, обжигающий контраст. Спина ударяется о холодную, шершавую поверхность стены, а его тело всей своей тяжестью, всем своим жаром припечатывает меня к ней. Лёд и пламя. Испуг и желание. Кафаров захватывает мои запястья одним движением, и они оказываются прижатыми выше головы, к стене, лишая меня опоры, возможности оттолкнуть его.

Его дыхание, горячее и прерывистое, обжигает мои губы. От него пахнет чистой, неконтролируемой яростью.

— Решила проверить мою выдержку, галчонок? — его голос — низкое, хриплое ворчание, звучащее прямо в мои губы.

Я выдыхаю, и звук выходит неровным, сдавленным. Марат слишком близко. Каждая клетка моего тела кричит об этом. Это та самая опасная близость, которая парализует и сводит с ума одновременно.

— Уже проверила, — выдавливаю я, и мой голос звучит так же хрипло, как у него. В нём слышится вызов, который я уже не могу сдержать. — Паршивая у тебя выдержка.

В его глазах, в этих тёмных, бездонных глазах, что-то вспыхивает и гаснет. Мгновенная вспышка чего-то дикого. Я вижу это. Я попала. Задела ту струну, на которую и рассчитывала, и теперь от страха и предвкушения по коже бегут мурашки.

Тишина нависает на долю секунды, тяжёлая и звенящая.

— Сучка, — выдыхает Кафаров почти беззвучно.

И тогда он стирает последнюю грань. Его губы накрывают мои.

Это не ласка, а утверждение власти, ответ на вызов, поглощение. В этом поцелуе — вся накопленная напряжённость, весь немой разговор взглядов, вся эта опасная игра.

И я, не в силах и не желая сопротивляться, отвечаю ему с той же яростной отдачей, потому что это и был единственный возможный финал этого восхождения.

Холод стены впивается в мои лопатки. Жар его тела прожигает тонкую ткань платья. А его рот… Боже, его рот. Это не поцелуй. Это нападение. Захват.

Язык Кафарова требует ответа, и я даю его, встречая каждое движение с дерзкой, отчаянной силой. Наши зубы слегка задевают друг друга, и это не боль, а вспышка яркого, ослепляющего электричества.

Воздух становится густым от нашего прерывистого дыхания. От этого поцелуя у меня кружится голова, земля уходит из-под ног в самом прямом смысле — я прижатая к стене, мои запястья всё ещё в его железной хватке. Но этого уже недостаточно. Вся та дистанция, которую я пыталась сохранить, рассыпается в прах.

И Марат это чувствует. Первым.

С низким, победным рычанием, которое я ощущаю скорее грудью, чем слышу, он разжимает мои запястья. Но прежде чем я успеваю упасть или оттолкнуть его, его руки стремительно скользят вниз. Они обхватывают меня под бёдра — твёрдо, властно. Одним мощным движением Марат приподнимает меня, вжимает ещё сильнее в стену, заставляя полностью повиснуть на нём.

Инстинкт срабатывает быстрее мысли. Мои ноги сами обвивают его талию, смыкаются на его спине, вцепляясь в дорогую ткань пиджака. Новый якорь. Новая, ещё более опасная близость.

Теперь между нами нет ни сантиметра. Каждым изгибом, каждой линией я чувствую его — жёсткие мышцы живота, мощные бёдра, и… то, что уже не скрывается. Твёрдое, требовательное, давящее на самую сокровенную, влажную часть меня. Контакт настолько явный, настолько оголённый даже через слои ткани, что из моего горла вырывается сдавленный стон прямо в его рот.

Поцелуй становится глубже, ещё более влажным, ещё более неистовым. Это уже не просто поглощение. Это — обещание. Предвкушение. Каждое движение его языка имитирует другой, более интимный ритм, и мои бёдра непроизвольно подаются навстречу этому давлению. Я тону в этом ощущении — в потере опоры, во всевластии его силы и в моей собственной, дикой, всепоглощающей ответной жажде.

Наше дыхание смешивается в один горячий, прерывистый поток. Я чувствую, как по моим внутренностям растекается густой, тяжёлый жар, пульсирующий в такт бешеному стуку моего сердца. Вся я становлюсь одним сплошным нервом, натянутым до предела, и центром этого невыносимого напряжения — точка трения между нашими телами.

Кафаров отрывается от моих губ на секунду, чтобы шумно перевести дух, и его лоб вжимается в мой. От Марата исходит жар, как от раскалённого металла. Его глаза, тёмные до черноты, горят таким необузданным голодом, что у меня окончательно перехватывает дыхание.

— Видишь, что ты со мной делаешь? — хрипит он, и его бёдра намерено, медленно двигаются вперёд, усиливая это сладкое, невыносимое давление.

Я могу только кивнуть, потеряв дар речи. Каждое движение, каждый жест говорит за меня. Мои ноги сжимаются на его талии сильнее, пятки впиваются в него, притягивая ближе, требуя продолжения этого мучительного, пьянящего трения. Я мокра насквозь, и от осознания этого, от понимания, что он это чувствует сквозь тонкий барьер ткани, по моей коже пробегает новая, сжигающая волна стыда и восторга.

Марат снова находит мои губы, но теперь его поцелуй становится чуть медленнее, глубже, ещё более осознанно-развратным. Он пьёт мои стоны, мои короткие, прерывистые вздохи. Его руки держат меня под бёдрами, пальцы впиваются в плоть, оставляя метки, которые я почувствую завтра. Он полностью контролирует моё положение, мои движения, и эта власть, вместо того чтобы пугать, лишь разжигает огонь во мне ещё сильнее.

Мы оба теряем рассудок. Я — от возбуждения, которое превратило всё внутри в один пульсирующий комок желания. Он — от того же самого желания, жёсткого, неотложного, давящего на меня. Это танец на самом краю, где каждая граница стёрта. Остались только жар, влага и яростная, всепоглощающая потребность друг в друге.

И когда он, всё ещё целуя меня, отрывает мою спину от холодной стены, чтобы занести в спальню, в его движениях есть такая уверенная победа, что…

Нет.

Мысль вспыхивает, как обжигающая игла в мозгу.

Тогда получается, что я проиграла.

Всё моё тело кричит, чтобы я сдалась. Чтобы позволила ему унести себя, взять, завершить то, что началось. Но что-то глубже, холоднее и упрямее этого огня заставляет меня действовать.

Я разрываю поцелуй. Резко. Отрываюсь от его губ с усилием, будто отдираю пластырь от раны.

— Марат... — хриплю я, наши лбы всё ещё соприкасаются, дыхание — общее, горячее, спутанное. — Ты помнишь наш уговор.

Кафаров замирает. Не отстраняется. Но его тело каменеет подо мной, в его взгляде, прикованном к моим губам, что-то меняется. Там, где секунду назад бушевала чистая, необузданная страсть, проступает нечто более тёмное. Более опасное.

— Галчонок, блядь, — он выдыхает эти слова низким, сдавленным хрипом. В них нет ласки. Есть ярость. Предупреждение.

Но отступать сейчас — значит проиграть всё. Навсегда.

— Ты должен постучать, — настаиваю я, и мой голос, такой же хриплый, звучит почти шёпотом. — Иначе…

Я вижу, как это «иначе» отражается в его глазах. Вижу, как они темнеют. Не просто становятся серьёзными. Они превращаются в две абсолютно чёрные, пугающие бездны. Весь воздух вокруг нас словно выкачивают, становится нечем дышать. Я приготовилась ко всему. К тому, что он швырнёт меня на пол. К тому, что закричит. К тому, что просто развернётся и уйдёт, хлопнув дверью, и на этом всё кончится.

Но он делает нечто иное.

Его хватка под моими бёдрами не ослабевает, но меняется. Он не несёт меня в спальню. Он делает два быстрых, уверенных шага вперёд — и припечатывает меня к двери. К моей двери.

Удар спиной о дерево оглушительно громкий. Грохот разносится по всему тёмному коридору, эхом отдаваясь в висках. От неожиданности я вскрикиваю, и этот звук тут же поглощается его телом, которое снова наваливается на меня, прижимая ещё сильнее. Мы оба дышим, как загнанные звери.

Он не отпускает мои бёдра. Его лицо — в сантиметре от моего. Его чёрные, горящие глаза сверлят меня насквозь.

— Считай, что постучал, — произносит Марат тихо. Очень тихо. Но в этой тишине слышится такой стальной, неоспоримый тон, что по моей спине пробегает холодная дрожь, смешиваясь с пылающим внутри жаром.

И это не просьба. Это — декларация. Новые правила. Его правила. И мой вызов только подлил масла в огонь, заставив его действовать ещё решительно, ещё более безжалостно.

Он ждёт. Смотрит. Что я сделаю теперь. Приму ли его «стук»? Или продолжу бунт, зная, что следующая его реакция может быть куда более разрушительной?