Глава 50.

Молчание между нами растягивается. Его глаза — эти два уголька в полумраке — не отрываются от меня. Он ждёт. Ждёт, чтобы я сказала «нет». Ждёт, чтобы я попыталась вырваться. Чтобы дала ему повод сломать моё сопротивление окончательно.

Но я не дурочка. Я вижу его взгляд. И вижу то, что может случиться, если я продолжу упрямиться. И в этой тени есть что-то... пугающе притягательное.

Я медленно, не сводя с Кафарова глаз, отпускаю ноги, обвивающие его талию. Они свисают, беспомощные, но Марат всё ещё держит меня на весу. Потом я кладу ладони на его грудь. Не отталкиваю. Просто кладу. Чувствую под тонкой тканью рубашки бешеный стук его сердца — такой же дикий, как у меня.

И я не говорю «да». Я не говорю «нет».

Я целую его.

Это не тот яростный, захватнический поцелуй, что был минуту назад. Это медленное, глубокое, влажное прикосновение. Обещание капитуляции на моих условиях. Я впускаю его язык в свой рот и провожу кончиком по его нижней губе, слыша, как Кафаров задерживает дыхание. Я сдаюсь, но делаю это первой. По своей воле.

Его ответный стон — низкий, сдавленный — говорит о том, что он понял всё без слов. Что игра изменилась. Его руки, всё ещё держащие меня под бёдрами, сжимаются, впиваясь пальцами в плоть.

Мы вваливаемся внутрь в темноте, он ногой захлопывает дверь, и звук удара — окончательный, бесповоротный.

Кафаров не несёт меня к кровати. Он опускает меня на ноги прямо у двери, но не отпускает. Его руки скользят с моих бёдер на талию, разворачивают меня и снова прижимают — уже не к стене, а к себе, спиной к его груди. Его губы находят моё ухо.

— Такая вот ты, галчонок, — шепчет он, и его голос звучит как грубый шёпот наждачной бумаги. — Игривая. И опасная.

Одной рукой он отводит мои волосы в сторону, открывая шею, и его губы, а потом зубы касаются чувствительной кожи под ухом. Я вздрагиваю, стон срывается сам собой. Его ладонь скользит по моему животу, плоская и горячая, задирает подол платья. Воздух касается моих оголённых бёдер.

— Я хочу тебя видеть, — говорит Кафаров и по телу бежит дрожь. — Всю.

Он разворачивает меня к себе. В темноте комнаты его силуэт кажется ещё более массивным, хищным. Его пальцы находят молнию на моём платье на спине и медленно, слишком медленно расстёгивают её. Шипение расстёгивающейся молнии — самый громкий звук в комнате. Ткань соскальзывает с моих плеч, падает на пол бесшумным облаком. Я стою перед ним в одном только кружевном бельё, и ночной воздух кажется ледяным на моей пылающей коже.

Марат не торопится. Его взгляд — тяжёлый, осязаемый — медленно путешествует по мне, от щиколоток до лица. Он изучает. Присваивает. От этого взгляда мне хочется закрыться, но ещё больше хочется выгнуться, чтобы он увидел всё, каждую деталь.

— Прекрасная, — произносит Кафаров хрипло.

Только тогда он снова касается меня. Его руки обхватывают мою талию, а потом скользят вверх, к застёжке моего бюстгальтера. Щелчок. И он тоже падает. Его ладони накрывают мою грудь, и я вздрагиваю от контраста — его шершавая кожа на моей нежной. Большие пальцы проводят по уже твёрдым, возбуждённым соскам, и я скулю, не в силах сдержаться.

— Чуткая, — комментирует он, и в его голосе слышится тёмное удовольствие. — Вся — одна сплошная нервная нить. Для меня.

Кафаров наклоняется, и его рот заменяет пальцы. Горячий, влажный. Он втягивает сосок в рот, лаская кончиком языка, потом слегка покусывая. Острая, сладкая боль пронзает меня до самых пяток, выгибая спину дугой. Я хватаюсь пальцами за его волосы, не зная, то ли оттолкнуть, то ли притянуть ближе. Он делает то же самое со второй грудью, не спеша, как будто у него вся ночь. А потом его губы спускаются ниже. По животу. Кружевные трусики — последний барьер — он снимает одним резким движением, и они рвутся с тихим звуком.

Он опускается на колени передо мной.

Его дыхание обжигает самую интимную часть меня. Я дрожу, как в лихорадке, опираясь руками на его плечи.

— Марат, — срывается с моих губ шёпот, мольба и предупреждение в одном флаконе.

Он не отвечает. Он действует.

Его язык находит меня там — медленно, целенаправленно, безжалостно. Марат находит тот самый чувствительный узелок и останавливается на нём, и я чуть не кричу от первого же касания. Потом начинает двигаться — кругами, надавливая, то быстрее, то медленнее, подстраиваясь под каждое моё содрогание, под каждый прерывистый вздох.

Я теряю опору. Голова запрокидывается, в ушах — шум крови и собственные рыдающие стоны. Я держусь за его волосы, за его плечи, мои бёдра двигаются сами, следуя за ритмом, который он задаёт. Внутри всё сжимается, натягивается, закручивается в тугой, невыносимый узел. Кафаров чувствует это. Одна его рука крепко держит меня за бедро, а пальцы другой… они входят в меня. Медленно. Глубоко. Заполняя, растягивая, находя внутри такие точки, от которых темнеет в глазах.

Я не могу больше. Тело содрогнулось в немой судороге, крик застревает в горле, и меня накрывает волна такого ослепительного, всепоглощающего удовольствия, что я перестаю существовать.

Когда откатывает первая волна, я вся обмякла, дрожу мелкой дрожью, едва стоя на ногах. Марат поднимается, и я вижу его лицо — оно мокрое от меня, его глаза горят триумфом и неутолённой яростью.

— Это только начало, галчонок.

Он срывает с себя пиджак, рубашку. В полумраке я вижу рельеф его тела, шрамы, мощные мышцы. Марат притягивает меня к себе, и его член, твёрдый, как сталь и горячий, упирается мне в живот. От этого прикосновения внутри всё снова ёкает, отзываясь свежей, влажной пульсацией.

Он ведёт меня к кровати, и я падаю на спину, а он оказывается сверху, зажав меня между своим телом и матрасом. Его вес приятно давит, лишая остатков иллюзий о контроле.

— Ты моя, — говорит он, глядя мне прямо в глаза. И это не вопрос. — Ты поняла это сегодня?

Я смотрю на него, на этого человека, который может быть жестоким и нежным, который только что довёл меня до крика на коленях, а теперь требует полной капитуляции. И я понимаю, что проиграла эту битву ещё тогда, на лестнице. Может, даже раньше.

— Да, — выдыхаю я. И это — самая честная вещь, которую я сказала за весь вечер.

Его губы снова находят мои в поцелуе. А потом он входит в меня. Медленно. Неумолимо. Наполняя до предела, растягивая так, что дыхание перехватывает от почти боли. Я обвиваю его ногами, впиваюсь ногтями в спину, принимая каждый сантиметр, каждый толчок.

Марат начинает двигаться. Каждое движение — глубокое, мощное, выбивающее дух. Он находит такой угол, такой ритм, что я снова начинаю разваливаться на части. Мои стоны смешиваются с его хриплым дыханием, с глухими ударами наших тел. Он смотрит на меня, не отрываясь, и в его глазах я вижу не только голод, но и что-то ещё… одержимость. Признание достойного противника, которого теперь нужно удержать любой ценой.

Я приближаюсь к краю снова, быстрее, чем могу поверить. Он чувствует это, его движения становятся ещё более резкими, безжалостными.

— Со мной, — приказывает он сквозь стиснутые зубы. — Кончай со мной.

И я повинуюсь. Оргазм накрывает нас обоих почти одновременно. Его — с низким, диким рыком, который он заглушает в моём плече, вонзая в него зубы. Мой — беззвучный, спазматический, выворачивающий наизнанку. Мы держим друг друга, как тонущие, пока волны не отступают, оставляя после себя только тяжёлое дыхание, липкую кожу и запах секса, смешанный с его дорогим парфюмом.

Кафаров не отпускает меня сразу. Его вес всё ещё на мне, его лицо зарылось в мои волосы. Я чувствую, как его сердце колотится в унисон с моим. Чувствую, как мою кожу на животе обжигает его сперма.

Когда он, наконец, откатывается набок, то сразу же притягивает меня к себе, прижимая спиной к своей груди. Его рука ложится на мой живот. Он как будто втирает ладонью в мою кожу свою сперму.

— Спи, — хрипит Марат. И после паузы добавляет, уже почти во сне: — Больше не играй в такие игры, галчонок. Я могу не сдержаться.