Глава 55

Вздохнув, я всё-таки отхожу от Марата. Не потому, что не тянет — наоборот. Потому что тянет слишком сильно, а сил на ещё один виток этой карусели у меня просто нет.

Я устала.

Устала от этих бесконечных эмоциональных горок, где за вспышкой страсти всегда следует обида, за поцелуями — недосказанность, а за обещаниями — пустота. Устала каждый раз тыкать его носом в простую вещь: мне нужно не только его тело, не только его присутствие в доме, мне нужно его внимание. Его поддержка.

И да — слова Ясмин меня задели. Я не могу сделать вид, что это не так. Она напомнила, что когда-то он изменял… просто со мной. И от этой мысли невозможно отмахнуться. Потому что, если тогда его ничего не остановило — кто сказал, что теперь на его пути не может оказаться очередная «секретарша партнёра», «случайная близость», «неудачный лифт»?

Я не хочу в это верить. Но сомнение уже живёт во мне.

И именно в этот момент я чувствую тёплое дыхание на шее.

Марат снова рядом. Его руки обнимают меня сзади, прижимают спиной к его торсу. Так как он умеет, когда хочет сгладить углы, не вдаваясь в объяснения.

— Отошла? — хрипло спрашивает он. Голос усталый, чуть осевший. — Или мне стоит бояться, что ты ещё что-нибудь разобьёшь мне о голову?

Я усмехаюсь краем губ.

Я не отошла. Нет. Я просто вымоталась до состояния, когда злость уже не кипит, а тянет тяжёлым грузом где-то под рёбрами.

— Сегодня можешь спать спокойно, — отвечаю я с лёгкой, почти ироничной ухмылкой. — Я исчерпала лимит разрушений.

Эта сцена высосала из меня всё. До последней капли. Мне хочется только одного — лечь и закрыть глаза. Потому что завтра рано вставать. Завтра встречи.

Я закрываю глаза — и тут же чувствую его губы на шее.

Он целует медленно, точно зная, где именно. Поднимается дорожкой по коже к уху, к тому самому месту, когда у меня слабеют колени и рушатся все логичные аргументы. Он знает мои слабости. Всегда знал. И пользуется этим почти бессознательно.

Тело откликается мгновенно — предательски, без спроса. Сердце сбивается с ритма, дыхание становится глубже. Я чувствую, как опасно близко подхожу к той грани, где снова сдамся, снова позволю перевести разговор в плоскость, где слова уже не нужны.

И именно это меня пугает больше всего. Потому что играть в «кто кого» я тоже устала.

— Марат… — мой голос хрипит, и я злюсь на себя за это.

Потому что тело — предатель. Потому что сколько бы я ни злилась, ни уставала, ни убеждала себя быть сильной и рациональной, рядом с ним оно всё равно откликается первым.

Марат чувствует это мгновенно.

Его ладонь медленно скользит по моему животу — не торопясь, будто проверяя, насколько я готова сдаться.

От этого прикосновения внутри всё сжимается и тут же разливается горячей волной. Воздуха становится мало. Кожа будто начинает жить своей жизнью — мурашки пробегают по спине, по рукам, по шее, и я не успеваю их остановить.

— Галчонок, — выдыхает он рядом, низко, устало. — Я так заебался. Я просто хочу расслабиться.

Он резко разворачивает меня к себе, будто не даёт времени на сомнения и впивается в губы — требовательно, жадно, так как умеет только он.

В следующую секунду я уже чувствую, как он подхватывает меня и несёт к дивану, будто я ничего не вешу.

Мы целуемся, и я снова начинаю сдавать позиции. Не потому, что слабая. А потому что люблю. Потому что это Кафаров. Потому что мне тоже чертовски не хватало его.

Моя спина касается прохладной кожи дивана, и контраст с его теплом бьёт током. Он нависает надо мной, прижимает своим весом.

— Марат… — шепчу. — Марат, подожди…

Я упираюсь ладонями ему в грудь, пытаясь оттолкнуть.

— Галчонок, — хрипит он раздражённо, — мозг ты мне уже выебала. Что ещё?

Я толкаю его сильнее — уже не символически, а всерьёз. Так, что он, наконец, понимает: я не играю.

— Вот в этом и проблема, Марат! — вырывается у меня. — У нас каждая ссора, каждый конфликт заканчивается вот этим. Сексом. Давлением. Поцелуями. Это не решает ни одной нашей проблемы. Это ненормально!

Кафаров замирает. Секунду смотрит на меня сверху вниз. А потом резко отстраняется.

— Ебать, — бросает он зло. — У нас второй акт, что ли?

Марат подрывается с дивана так резко, что я вздрагиваю. Он идёт к бару, хватает бутылку, наливает себе алкоголь с такой силой, будто стакан в чём-то виноват.

А я остаюсь сидеть, прижав колени к груди.

— Марат… — начинаю я уже тише. — Мы не можем так делать постоянно.

Он замирает у бара не оборачиваясь.

— Каждый раз одно и то же, — продолжаю я, чувствуя, как внутри поднимается усталость. — Вместо того чтобы говорить, мы занимаемся сексом. А потом пару дней ходим и делаем вид, что всё отлично.

Я горько усмехаюсь, обнимая колени.

— И это уже начинает попахивать… — я делаю паузу, подбирая слово, — созависимостью.

Он, наконец, оборачивается.

— Ты у нас, я смотрю, в свободное время ещё и курсы по психологии посещать начала? — бросает Кафаров с усмешкой.

Этот тон меня цепляет. Больно. Потому что он обесценивает.

— Нет, — отвечаю я сразу, не повышая голоса. — Для этого не нужно ходить на курсы.

Я поднимаюсь с дивана. Ноги чуть подкашиваются, но я иду. Не к нему — от него. В сторону лестницы.

— Достаточно просто… — выдыхаю, — посмотреть на то, что между нами происходит. Без розовых очков. Без твоего «давай потом». Без моего «ладно, пусть так».

Я делаю несколько шагов вверх, чувствуя, как он идёт следом. Его присутствие давит между лопаток.

— Нет, Марат, — говорю уже жёстче, останавливаясь и оборачиваясь. — Я больше не буду заменять решение проблем сексом.

Он замирает на ступень ниже. Смотрит снизу вверх. В его взгляде — раздражение.

— Мы должны найти другой способ их решать, — добавляю я. — Или хотя бы попытаться.

Кафаров стоит без движения.

Сканирует меня взглядом — медленно, жёстко.

Проходит секунда. Вторая.

Я уже почти решаюсь развернуться и просто уйти наверх. Потому что это знакомо до боли: он замолкает — значит говорить не будет. Значит, всё снова повиснет в воздухе.

И именно в этот момент он шумно выдыхает.

Грубо. Тяжело. Так, будто только что переступил через что-то внутри себя.

— Давай обсудим, — говорит Марат наконец.

Я замираю.

Не сразу верю ушам. Медленно приподнимаю бровь, вглядываюсь в его лицо, пытаясь поймать подвох. Насмешку. Манипуляцию. Попытку снова перевести всё в другое русло.

— Серьёзно? — уточняю осторожно. — Вот прямо… обсудим?

Он хмурится.

— А что я, блядь, сказал? — рычит. — Монолог прочту?

Я неловко переминаюсь с ноги на ногу на ступеньке. Внутри всё ещё клокочет, но сквозь злость пробивается осторожная надежда. Маленькая. Хрупкая.

Он готов идти навстречу. Хорошо. Тогда и я готова пожертвовать сном.

Я делаю шаг вниз. Потом ещё один. Спускаюсь медленно, как по тонкому льду.

— Это же не очередная уловка, потому что… — начинаю я.

— Я сказал, что обсудим, — резко обрывает он. — На хрена искать в этом двойной смысл?

Он разворачивается и идёт к бару.

— Ты сам всё время говоришь, что я должна говорить прямо, — бурчу я ему вслед. — Вот я и говорю.

Кафаров достаёт бутылку. Ставит стакан. Наливает себе.

— И мне налей, — добавляю я хрипло.

Марат бросает на меня короткий взгляд. Удивлённый. Но ничего не говорит. Ставит второй стакан. Наливает.

Я подхожу к дивану и сажусь. Усталость накрывает сразу, как только тело касается подушек. Спина ноет. Голова гудит. Эмоции будто кто-то выкрутил до максимума и забыл вернуть обратно.

Марат подходит, протягивает мне стакан. Наши пальцы на секунду соприкасаются. Он тут же убирает руку.

Садится напротив. Мы молчим. Несколько долгих секунд.

Я делаю маленький глоток. Алкоголь обжигает горло, но помогает выровнять дыхание.

— Я не хочу так больше, — говорю я первой. Не глядя на него. — Не хочу каждый раз доходить до точки, где мы либо кричим, либо занимаемся сексом. А потом делаем вид, что всё окей.

Он смотрит на стакан. Крутит его в пальцах.

— А я, по-твоему, хочу? — глухо отвечает Марат. — Думаешь, мне в кайф вот это всё?

Я поднимаю на него взгляд.

— Тогда почему ты каждый раз выбираешь самый простой выход?

Он усмехается. Криво.

— Потому что я так привык. Давить. Рвать. А не разбирать по полочкам.

Я киваю.

— А я так больше не могу. Марат, это ненормально, — продолжаю я, уже тише. — Так не выстраиваются отношения. Мы каждый раз пытаемся решить проблемы способом, который их не решает, а просто отодвигает. На потом. Следующий конфликт накладывается на предыдущий. И всё это копится.

Я делаю паузу, собираясь с мыслями. Голос чуть дрожит, но я не останавливаюсь.

— И когда это всё взорвётся… — я качаю головой. — Я даже не хочу представлять, чем это закончится.

Кафаров делает глоток. Не перебивает. Смотрит на меня внимательно, пристально. Не как на истеричку, не как на женщину, которую нужно успокоить, а как на человека, который говорит что-то важное. Это цепляет сильнее, чем любые слова.

— Галчонок, — произносит он после короткой паузы, — проблем у нас до хрена. Например, твой выбор ебать мне мозг вместо того, чтобы просто сказать спокойно.

Я усмехаюсь уголком губ. Горько.

— Справедливое замечание, — признаю я и киваю. — Я тоже не святая.

Я поднимаю на него взгляд и говорю уже честно, без защиты и нападения:

— Потому что я выбираю тот способ, в котором меня услышат. К сожалению, манипуляция и скандал с тобой работают лучше, чем спокойный разговор.

Эти слова даются тяжело. Они неприятные. И для меня, и для него.

— И это тоже ненормально, — добавляю я. — Что ты начинаешь слышать меня только тогда, когда я визжу, бью посуду или схожу с ума. Как будто мой обычный голос для тебя слишком тихий.

Марат напрягается. Я вижу, как он сжимает челюсть, но не взрывается. Это уже прогресс.

— Я не игнорирую тебя специально, — говорит он наконец. — Просто… я так привык. Если не орёт — значит, не критично.

— Вот именно, — подхватываю я. — А для меня критично гораздо раньше. Но до этого момента я будто разговариваю с закрытой дверью.

В комнате снова повисает тишина.

— Я не хочу быть женщиной, — продолжаю я тише, — которая вынуждена ломать стены, чтобы её заметили. Я хочу, чтобы меня слышали, когда я просто говорю.

Он долго смотрит в стакан, потом поднимает взгляд на меня.

— Я не умею по-другому, — честно говорит он. — Но это не значит, что не могу попробовать.

Я медленно выдыхаю.

— Так не выстраивается семья, — говорю я тише. — И это очень сложно назвать любовью.

Этого хватает.

Кафаров скалится так, будто я ударила его наотмашь. Резко подрывается с кресла, делает несколько шагов по комнате, будто ему внезапно стало тесно в собственной шкуре. Достаёт сигарету. Щёлкает зажигалкой.

Первая затяжка — жадная, глубокая.

Дым вырывается изо рта резко, почти зло. Плечи напряжены так, что, кажется, ещё чуть-чуть — и что-то в нём треснет.

А я сижу. Не двигаюсь. Сердце колотится о рёбра, как пойманная птица.

Вот оно.

Стоило произнести это слово — любовь — и он взорвался.

Мне вдруг становится страшно. Не за себя — за то, что я сейчас услышу. Или не услышу вовсе.

Но отступать поздно. Я слишком долго жила в полуправде, в догадках, в попытках «не трогать больное место».

Я имею право знать.

— Марат… — зову я его хрипло.

Он не оборачивается. Делает ещё одну затяжку. Дым стелется по комнате, будто заполняет паузу вместо слов.

— Марат, — повторяю, уже тише. — Посмотри на меня.

Он медленно поворачивает голову. Не сразу. Секунда тянется бесконечно. Его взгляд тяжёлый, тёмный.

Я сглатываю.

— Ты… — голос дрожит, но я держусь, — ты меня любишь?

Тишина.

Та самая, от которой закладывает уши.

Он смотрит на меня так, будто я спросила нечто запретное. Как будто открыла дверь туда, куда было запрещено входить.