Глава 26. «Слушай сердца зов…»

Мы стояли в темной гостиной и не могли расстаться, не хватало сил отцепиться друг от друга и разойтись по своим комнатам. Наконец я придумала:

— Хочу пить. Попрошу Рин сделать мне чай. Все равно не усну, буду сидеть на кухне и болтать с роботом.

— Тогда я, пожалуй, присоединюсь к тебе.

— Наверно скоро начнет светать, я-то выспалась, а вот ты даже не прилег. Завтра Лоут опять устроит тебе спортивные тесты, будешь клевать носом, а потом еще торжественный вечер… Ты готовился? От вас вообще что-то требуется на этом мероприятии? Показательные выступления, танцевальный номер?

Гордас пожал плечами:

— Ничего особенного, мы выслушаем строгое напутствие и можно развлекаться наравне с прочими гостями. А вчера я отдыхал — ходил к реке. Там хорошо. А, пролетая над пляжем, заметил Кайли с ее андроидом. Она как раз возвращалась от подруги.

— И ты не мог пройти мимо столь изысканной леди!

— Почему ты сердишься на нее?

— Она задирает нос перед тобой, разве сам не видишь?

— Она — милая, но ей больше нравится проводить время с другим.

— Значит, будь она к тебе благосклонна, я стала бы тебе не нужна?

— Как это может быть? Кайли — это Кайли, а ты — это ты!

— Конечно, ведь я позволяю тебе гораздо больше вольностей!

В самом деле, надо успокоиться и прекратить на него нападать из-за ерунды. Да, я ревную, я дико ревную, не имея на подобные чувства ни малейшего права. Хочу, чтобы Гордас обожал только меня, и мало что готова дать взамен, а ему нужно все. Вот только как он это «все» себе представляет? По отношению к его отцу, разумеется… Надо отвлечься.

— Рин, я сама достану посуду, не беспокойся. Нет, рыбу я не хочу, но, может Гордас будет — оставь. Сейчас он вернется, мы решили отменить сегодняшнюю ночь до утра. Я сама его покормлю… Только тихо, а то сюда нагрянет зануда Рик и начнет меня укладывать в постельку. Или Лоут скомандует отбой, не надо его будить.

Давай я помогу тебе развернуть запеканку… Ммм… Еще теплая, ах, какой запах — у меня уже потекли слюнки! Достаточно, иди к себе, а мы посидим немного одни и разбежимся по своим уголкам. Спасибо, Рин, ты наше сокровище! Если что — Рику меня не выдавай!

Мы с Гордасом остались вдвоем на затемненной кухне и с наслаждением лакомились всякой вкуснятиной. Я махнула рукой на свое недавнее желание похудеть и за обе щеки уплетала ломтики подсоленного сыра в прозрачном желе, чередуя их с непомерно большими черными маслинами. Гордас ел неохотно, больше подкармливая меня. Он выбирал нежные кусочки форели, обмакивал их в соус и отправлял прямиком мне в рот. Разве можно было отказаться?

А потом Гордас и вовсе отошел к приоткрытому окну, подняв руки, уперся ими по обе стороны проема. Наверно, тоже решил полюбоваться далеким заревом Короны или первыми лучами рассвета. Я потерялась во времени — я не знаю, скоро ли новый день. Да это и не важно… Не могу думать о часах, разглядывая точеный силуэт у стены. Не оборачиваясь ко мне, Гордас проговорил:

— Знаешь, пока тебя не было, я написал песню, слова сами пришли в голову, там — на лугу у реки. Я не знаю, хорошо ли получилось, но повторяю их про себя, кажется вышло складно.

— Ты мне споешь?

— Иди сюда, ты встанешь вот здесь и будешь смотреть на небо, а я тебе расскажу тихо-тихо, может, тогда и тебе понравится.

Я легко выполнила его просьбу, и теперь мы стояли у окна вместе. Гордас обнял меня за плечи и смотрел туда, где высоко над кронами самых больших деревьев полыхал раскаленный венец Марионы.

— Над обугленным рвом

Между ночью и днем

Переброшены сходни.

Если б я был пророк, я сказал бы вам — будьте свободны!

Хуже огненных врат называть свои цепи наградой.

В этом страх виноват — но не стоит бояться, не надо!

Этот мир состоит из любви между небом и твердью.

Этот мир состоит из любви между жизнью и смертью.

Пей вино ветров в зареве лугов,

Слушай сердца зов…

Этот мир состоит из любви — боль придумали люди.

Этот мир состоит из любви — и иначе не будет!

(с) Л.Б.

У меня на глаза навернулись слезы:

— Гордас, я всегда знала, что в душе ты поэт и романтик. Ты придумал замечательную песню, я ее выучу. В ней красивые, правильные слова, но немного… немного… Я просто хочу сказать, что иногда мы все понимаем, но не можем изменить.

Он резко развернул меня к себе, наклонился и горячо зашептал прямо мне в губы:

— Соня, мне страшно. Мне очень страшно, и я никому не могу об этом сказать, только тебе. Отец знать не должен, он назовет меня трусом, а я хочу, чтобы он мной гордился. Я докажу, что достоин рода Шалок, все наши мужчины возвращались с Маракха, значит, я тоже вернусь, другого нельзя представить.

А вдруг потом все изменится для меня? И сам я стану другим, не таким, как сейчас. Говорят, на Маракхе люди умирают и рождаются заново, их сердца начинают биться иначе. Вот чего я боюсь — потерять себя. И тебя тоже. И пусть «мия» — это только старая сказка… Все равно, как тебя называть… мия… мейла…

Отведя в стороны пепельные пряди отросших волос, я взяла его лицо в ладони.

— Ничего плохого с тобой не случится. Я буду молиться Марионе, и она тебя пощадит, я с ней договорюсь, вот увидишь. Выполню все ее прихоти, и спасу тебя. Слышишь, ничего не бойся… хороший мой.

Я поцеловала его. В первый раз сама поцеловала прямо в губы и он сразу ответил. А потом вспыхнул свет, и мы невольно принялись жмуриться, пряча глаза. У дверей раздался надтреснутый хрипловатый голос Лоута:

— Я был в твоей комнате, искал тебя. А-а… и ты тоже не спишь…

Внезапно я почувствовала себя жутко уставшей, захотелось прошмыгнуть наверх, запрыгнуть на свою кровать и с головой укрыться одеялом. Никого не видеть, ни с кем не говорить. Но Лоут, кажется, ждет объяснений. Я скажу то, что он ему будет проще принять:

— Мы решили перекусить, раз уж у нас общая бессонница. А вообще, я немного волнуюсь, мне впервые придется выходить в свет. Джемма сказала, что на Прощальном вечере будет много солидных гостей. Не хочется выглядеть замухрышкой рядом с тобой.

— Твои тревоги напрасны. Ты у нас красавица, Соня. Все будут смотреть на тебя с восхищением.

«Ты — у нас… Что ж… Очень интересно!»

Я повернулась к Гордасу, старалась говорить насмешливо:

— Доброй ночи! Хотя, что там осталось от ночи… Я иду к себе…

— Ты уже сыта?

Муж смотрел на меня, чуть приподняв в усмешке уголки губ, — неужели он все знает про нас и забавляется нашим смущением.

«Напротив, я очень голодна, но ты меня насытить не сможешь…».

А вслух я произнесла:

— Пожалуй, сыта и теперь собираюсь поваляться в постели до того как поднимется «солнце»… Или сразу оба светила — истинная звезда и ее двойник.

Пусть они понимают мои слова как угодно — я уже лечу по лестнице на второй этаж, но в коридоре растерянно замираю, пытаясь определиться: вернуться в свою комнату или лечь в постель мужа.

Покорно принимать ласки Лоута и представлять на его месте другого… Жаль, не могу закрыться у себя изнутри, он непременно войдет ко мне, и я должна буду ему отказать. Отказать впервые.

— Можно остаться с тобой здесь, раз не захотела пойти в нашу спальню? — тихо спрашивает Лоут.

— Да…

— Если тебя что-то тревожит, расскажи мне, мейла. Мы вместе придумаем, как поступить. Мы даже можем уйти раньше с этого вечера, как захочешь. Мне тоже не по душе официальные церемонии. Уж скорее бы началось и закончилось.

— Лоут, а что будет с Гордасом на Маракхе? Что там происходит с юношами?

— С будущими солдатами — защитниками Марионы. Мы всего лишь выберем лучших.

— Мы? Ты имеешь в виду, что сам поедешь на Маракх?

— Да, мне придется ненадолго оставить тебя — пару дней, а потом еще и еще. Есть определенные правила, они могут показаться странными, но эти ритуалы соблюдались веками. Однажды их хотели отменить, но бунтовщиков ждала суровая кара. Она умеет миловать и казнить…

— Ты говоришь о Марионе?

Лоут рассмеялся, запрокинув голову на моей кровати. Кулаки его сжались. Кончиками пальцев я коснулась цепочки знаков, опоясавших напряженный бицепс мужа.

— Эта надпись на каком-то старом языке, да? Что она означает?

— Подними свой дух и удержись без опоры — сильный спасет себя сам.

— А на второй руке?

— Боль дарует прозрение и очищает разум. Прими ее молча.

Я хотела спросить кое-что еще, но боялась услышать ответ. И пока медлила, Лоут уже обратился ко мне с мягкой улыбкой:

— Иди ко мне, мейла. Дай тебя обнять. Ложись, как тебе будет удобно. Ты моя награда за все испытания и невзгоды. Не грусти, Гордас тоже получит свою награду. Когда-нибудь… если сумеет заслужить…

Он перебирал мои волосы, целовал чувствительную кожу шеи, плеча, пока ладонь его сжимала мою грудь, а большой палец поглаживал сжавшийся сосок. Хрипло пыталась остановить ласки:

— Я сейчас не могу… просто будь рядом и все. Не надо сейчас.

— Со-оня, я хочу взять тебя. Закрой глаза и отдыхай, я буду осторожен.

— Лоут, нет.

— Он слишком утомил тебя разговорами? Или чем-то еще?

Я словно в камень превратилась и уже не имела решимости спорить. Оставаясь лежать сбоку, Лоут распахнул на мне халат и поднял его края до талии. В такой позе он и взял меня, как обещал — плавно и бережно, медленно и размеренно. А потом вытер влагу между моих ног салфетками со столика и поправил на мне одежду.

Суетливо пробиваясь сквозь занавеси, первые лучи Антарес золотили ворсинки на белоснежном ковре, подчеркивали вызывающую яркость одинокой розы, забытой в ледяном плену.

Я засыпала на груди любимого супруга и как мантру повторяла начало песни Гордаса:

«Над обугленным рвом между ночью и днем переброшены сходни…» А сердце металось затравленным зверьком, еще не догадываясь, какие крепкие сети ему готовят.