Глава 34. В петлице ночи

Мы лежали на покрывале, расстеленном прямо возле бассейна. Удивительная микропористая ткань мгновенно впитывала влагу с наших тел, оставляя ощущение свежести. Приближалась ночь, но мы заснем только ближе к рассвету… Это третья ночь, которую я проведу с Гордасом. И мы будем много разговаривать и любить друг друга.

Мне никогда не было настолько хорошо с мужчиной. В прежних отношениях мелкими камешками в сандалиях встречались бытовые трудности, финансовые проблемы, я быстро разочаровывалась и набиралась предубеждений. От своего брака с Лоутом я также не ждала сильных эмоций, и они застали меня врасплох — безоружную, ни о чем не подозревающую. Влюбиться во взрослого пасынка… Кто бы раньше сказал мне такую нелепость!

А теперь я не могу надышаться им, не могу насмотреться на него, а что в нем особенного… Милая застенчивая улыбка, неизменное восхищение мною застыло в больших красивых глазах, щедрые на поцелуи припухшие губы, едва заметная ямочка на подбородке, широкий разлет бровей, гладкая крепкая грудь и сильные руки, которые так сладко сжимают меня в объятиях. Разве этого мало?

Нет, любовник не должен быть так привлекателен — это заставляет слишком… слишком его желать, в то время как в глубине души змейкой свернулся страх будущей потери. Но стоит ли подобной страсть разбитого сердца? Не велика ли цена? Я не думаю о расплате, я наслаждаюсь моментом "здесь и сейчас" — это невероятно приятно.

Мосты и колени разводят плавно.

Луна-осколок прошедшей ночи.

Знаешь, нам было вчера забавно,

Хочешь… скажи мне, чего ты хочешь?

Устрицы… Створки… Едва подсолен

Нежный и пряный в одно касанье —

Розовый жемчуг… А ты доволен?

Нравится? Множество обещаний

Знает ночной шелестящий шепот,

Бабочкой бьющийся в изголовье.

Пряный, дурманящий, жаркий опыт,

Опыт — оплотом прошедшей крови…

(с) М.Х.

— Ты тоже сочиняешь песни, мия?

Хотела притворно возмутиться, ну да ладно — пусть называет, как ему нравится, может, для него это слово имеет свой тайный смысл.

— Нет, солнце мое, я просто вспомнила чьи-то старые стихи. Я тогда не могла их понять, а теперь будто проживаю каждое восклицание. Теперь я знаю как это бывает.

— И что ты знаешь?

Он нависает надо мной, упираясь ладонями в покрывало по обе стороны от моих плеч, и я готова рвануться навстречу. Как такое возможно, постоянно хотеть быть ближе? Это пройдет. Обязательно. И, может быть, уже скоро. Но, что оставит после себя — умиротворение или выжженную пустыню одиночества…

— Я знаю, что нам надо придумать. Гордас, давай сбежим вместе куда-нибудь.

— Соня, о чем ты? Куда мы сбежим? Зачем?

У него на лице искреннее удивление. И то верно, жизнь Гордаса расписана до мелочей. Обретение статуса мужчины по возвращению с Маракха, женитьба на давно избранной невесте, дом в регионе, который назначит Ведомство брака. О чем еще беспокоиться, все решено сверху.

— Ты хочешь быть со мной, ведь так? Или наша любовь продлиться только до твоей отправки на чертов испытательный полигон? Скажи мне прямо, что будет с нами дальше? Я предлагаю выход. Слушай…

Только сегодня я решилась показать Гордасу браслет Доуха. Еще соврала, будто стащила его после того, как бывший пилот похвастался о спрятанном звездолете. Но Гордас озадачил меня вопросом:

— Марлак предлагал тебе улететь с Марионы? Безумец! Он бы тебя погубил.

— Я все понимаю насчет барьера Короны, нужен опытный летчик, который знает Венец как свои пять пальцев. Гордас, ведь ты учился… ты бы сумел.

— Этого недостаточно, даже если использовать спектрокарты отца. Врата останутся закрыты, и корабль сгорит. Хм… я мог бы смоделировать собственный бортовой чип, настроить навигатор на обход ловушек, но миновать Врата невозможно. К тому же с Марионы мы будем видны как на ладони. Нас расстреляют, даже не подпустив к ледяному кольцу. Соня, забудь о побеге! Как такая мысль вообще могла прийти в твою голову? Тебе плохо здесь? Но почему, Соня?

Я пыталась подобрать слова. Он ведь как ребенок. Невинный агнец на заклание, безропотно идущий к жертвенному алтарю. Неужели он готов смириться с нашей разлукой ради своей чудовищной инициации? А что остается мне? То же, что и всем женщинам, проводившим любимого… Но, куда проводившим? И любимого ли?

А если у меня к нему просто сексуальное влечение и жажда плоти, словно опьянение, после которого настигнет гнетущее похмелье. Не на это ли рассчитывает Лоут, так беззаботно оставляя нас наедине? Соня наиграется с мальчиком, а мальчик наиграется с Соней и затем окрыленный пойдет на «фронт». Зато у Сони в итоге может появиться малыш и тогда не придется отдавать жену напрокат чужому дяде ради обязательной на Марионе беременности.

Да-а… железной логике Лоута можно позавидовать! Сын получит свой талисман-мию, жена в заботах о малыше не станет заводить любовников. В особняке Шалока наступит полнейшая идиллия. А, может, Лоут и прав? Какие еще варианты я могу рассмотреть?

Чего мне еще желать на планете счастливых женщин кроме прекрасного дома, заботливого мужа, здорового дитя, безобидных развлечений и даже возможности заниматься творчеством? У меня есть все, что нужно для счастья.

Но «планета счастливых женщин» — звучит как насмешка, если даже ее Создательница не имеет мира в своей божественной душе. Сердце Марионы преисполнено злобой и похотью. Чем я-то могу помочь, — песчинка, занесенная космическим ветром на карусель ее векового аттракциона. Она и не заметит, как смахнет меня с пути, если стану скучна, если мои эмоции уже не будут возбуждать зверский аппетит.

Заметив мою отрешенность, Гордас пытается рассуждать:

— Что тревожит тебя, мия? Я же вернусь… Я вернусь к тебе, и мы будем вместе. Когда я получу право взять жену, то попытаюсь договориться с Кайли, думаю, она с радостью согласиться избавиться от меня. Я ей не нужен.

— А Лоут меня отпустит?

— Отец нас поймет.

— Но все то время, что ты будешь на своих испытаниях, весь этот год мне придется… придется быть его женой!

— Отец любит тебя. Он очень любит тебя, Соня, разве ты сомневаешься?

— Иди ко мне… Для тебя все понятно и просто. Господи, почему ты такой чистый, невинный, от тебя пахнет молоком, как от младенчика. Ты такой гладенький и белый… нежный… вот здесь… дай мне поцеловать.

Он смеется, послушно укладывается на живот, вытянувшись во весь внушительный рост, и я медленно изучаю его тело, начиная от затылка, где слиплись влажные завитки волос. Сантиметр за сантиметром мои пальцы опускаются ниже, поглаживая теплую кожу вдоль позвоночника, вслед за ними настает черед моих губ и языка. Особое внимание я уделяю пояснице и ягодицам. Разминаю и даже шлепаю, наблюдая, как краснеет кожа от притока крови.

Я даже осмеливаюсь мягко коснуться его ануса и провести черту от него до напрягшейся мошонки. А если чуть-чуть надавить… И еще раз осторожно нажать. Он ритмично подергивает бедрами и притворно жалобно стонет. Я шаловливо смеюсь и прикусываю кожу на правой ягодице, пока мои пальчики продолжают возбуждающее баловство.

— Нет… нет, подожди переворачиваться… еще не все…

— Я же сейчас намочу одеяло, ты меня измучила. Я очень тебя хочу.

Он пытается шутить, но я узнаю его голодные, жаркие глаза и призывно раздвигаю колени. Мы сидим, тесно переплетя ноги, и наши тела соединены только ниже пояса. Мы смотрим друг другу в лицо, чтобы не пропустить выражение приближающегося восторга. Больше не могу… сдаюсь… я опускаю веки и бессильно падаю на покрывало, позволяя ему возвыситься надо мной. Ах…

Как будто голос Рин зовет, что такое? Но, почему нас ищут именно сейчас? Не может быть, чтобы так скоро!

— Гордас, ты слышишь? Вернулся отец, нужно одеться.

— Я ждал его утром. Разве он уже в доме? Пожалуй, лучше идти к нему.

— Он мог пройти через сад и увидеть нас. Гордас, мне страшно. Мы должны все рассказать Лоуту. Ты ведь тоже так думаешь? Лучше признаться сейчас, не затягивать.

— Соня, успокойся. Если хочешь, я сам с ним поговорю. Не думаю, что он будет удивлен. Он давно знает, что я люблю тебя.

— Как свою мию?

— Как… тебя. Просто — тебя. А как можно любить еще?

— Я не знаю, Гордас. Кажется, я уже ничего не знаю о любви.

Он шел впереди и пару раз оглянулся на меня, будто подбадривая, даже пытался взять за руку и повести за собой, но я отрицательно покачала головой. Тревожно на душе и в то же время будоражит затаенное чувство скорой развязки. По крайней мере исчезнет необходимость скрывать наши отношения. Я была решительно настроена поговорить с мужем, но чем ближе подходила к дому, тем меньше становилась моя уверенность.

А Гордас ведет себя до обидного беззаботно, улыбается, насвистывает — он отлично провел день и уверен в завтрашнем.

Войдя в прихожую, мы наткнулись на холодный взгляд Шалока. Он с ходу напустился на сына:

— Я изучал мониторы, ты не занимаешься второй день. Сколько кругов ты сделал сегодня по саду, ты выходил к реке? Не понимаю, на что надеешься. Твои волосы почернели, их нужно обрезать, они выглядят безобразно, ты совсем не следишь за собой. Завтра же едешь в лагерь, продолжишь занятия там, тебе нужно срочно возобновить спарринг- тренировки.

— Но, отец, зачем уезжать, мы можем заниматься с тобой. Ты в отличной форме.

— Я?! Да… А вот ты — нет!

И я даже не успела открыть рот и слово вымолвить в защиту Гордаса, как Лоут в один прыжок оказался рядом и ударил сына кулаком в живот, а потом ладонью наотмашь в висок… по лицу. У Лоута тяжелая рука, от такой оплеухи парень едва не полетел на пол.

— Ты слишком расслабился. Плохо!

Это было ужасно… ужасно. Я могла только прошептать:

— Что… ты… делаешь?

И тут же отпрянула назад, мне показалось, меня он тоже может ударить. Я разрывалась между желанием убежать на кухню и подойти к Гордасу, который согнувшись пополам, пытался восстановить дыхание и даже криво улыбался.

— Ты застал меня врасплох, но будь я готов, еще неизвестно…

— Чего тебе неизвестно, щенок?!

— Лоут, перестань! Пожалуйста, не трогай его… Лоут!!!

Нет, нет, невозможно… пусть он лучше ударит меня. Я встала между мужчинами и вытянула руки вперед, как будто хотела остановить Шалока. Конечно же, он видел нас в саду и оттого пришел в такую ярость, другого объяснения нет.

— Соня… дорогая… не волнуйся, мы всего лишь дурачимся, разве ты испугалась? Ведь мы не всерьез. Мейла, иди наверх, пусть Рик тебя успокоит.

— Нам нужно поговорить!

— Сегодня я не хочу никаких разговоров. У меня был трудный день. А когда я пришел домой, выяснилось, что мой сын забросил тренировки — это плохой сюрприз.

— Он же не робот! Вы хотите сделать из него терминатора насильно.

— О чем ты, мейла?

— Не надо разыгрывать представление, ты все прекрасно понимаешь.

— Да, понимаю. И хочу позаботиться о будущем моей семьи. О тебе и о сыне. Больше у меня никого нет.

— И в качестве заботы ты его ударил?

— Он всегда должен быть начеку. Впереди Маракх. Ему придется выживать. Драться за глоток воды, за разжигательные камни, за пакет концентрата. Слабаки остаются там, пустыня даже не прячет кости.

— Будь прокляты ваши полигоны! Вы же чудовища, если готовите своим детям такие извращенные проверки.

— Это старинные традиции Марионы. Я прошел через огонь, холод и боль, теперь его очередь доказать свою пригодность служить родине.

— Вы сами себя заперли в клетку и еще хотите гордиться кандалами?! Вы сошли с ума!

— Не говори о том, чего не знаешь, ты из другого мира, тебе трудно понять.

— Законы милосердия и гуманизма одни на всех. И защита прав человека, особенно детей. Он же по вашим законам еще ребенок? Сколько мучений он должен вынести, чтобы заслужить право называться настоящим мужиком?

— Тебя не касается, мейла. Твоя задача здесь — наслаждаться жизнью и радовать мое сердце.

— А есть ли у тебя сердце, Лоут? Я могу представить, что ты чувствуешь сейчас, так накажи меня… не его. Это я виновата. Я… Он-то еще ребенок… какой с него спрос.

Я даже засмеялась сквозь слезы, и только тогда что-то дрогнуло в его лице. Лоут обнял меня, прижал мою голову к груди, а мне хотелось видеть его глаза. Гордас стоял рядом, почти одного роста с отцом, пожалуй, немного выше и шире его в плечах. Крепкий молодой бычок против матерого буйвола. Правда, Лоут не был большим, но в нем угадывалась огромная скрытая сила.

Я смутно боялась его и в то же время невольно тянулась под защиту, сказывался извечный инстинкт более слабого. Незримая аура Лоута всегда дарила мне покой, с самых первых мгновений нашей встречи — я хорошо это запомнила. Но что же происходит сейчас… Только что я хотела бежать прочь от мужа, а уже снова доверчиво клонюсь на его плечо. Лоут касается губами моих волос.

— Отнесу тебя наверх, ты дрожишь как маленькая птичка, мне жаль, что я тебя огорчил.

А в сторону Гордаса отец пренебрежительно бросил:

— Иди к себе. Завтра наметим новый план занятий, времени осталось мало.

Уже на лестнице я обняла мужа за шею и, приподнявшись ближе к лицу, выдохнула:

— Не отсылай его. Пожалуйста, я тебя прошу.

— Гордасу нужен опытный партнер, Соня. А если мы снова станем драться, ты назовешь меня зверем. Но ты ведь даже не представляешь, с чем придется столкнуться ему в лесу, а потом в пустыне, а если выживет, то и в ледяном мешке.

— Этого нельзя избежать? Откупиться… придумать что-то еще… Лоут, разве тебе его не жаль?

Муж поставил меня на ноги у дверей нашей спальни, провел большим пальцем по моей щеке.

— Разве меня кто-то жалел? Нет. Гордас справится. Я в нем почти уверен. И приложу все усилия, чтобы за последние дни он стал еще выносливее и ловчее. А ты уже ему помогла.

— Мы…

— Тшш… Никаких разговоров. Я хочу принять душ и лечь спать. А ты будешь рядом. Я привык засыпать, обнимая тебя, мейла. Потерпи еще немного, скоро все кончится. Потом будет легче, все снова наладится, время потечет спокойно, день за днем принося только светлые события.

Мне пришлось войти в спальню вслед за ним.

— Ты пытаешься меня убедить? А сам-то веришь? Лоут, скажи, могу я познакомиться с твоим отцом. Я однажды спрашивала тебя о нем, но ты увел разговор в сторону. Лоут, я хочу увидеть дедушку Гордаса. Мы можем съездить к нему все вместе!

— Мое сокровище, почему ты не слышишь меня? Я хочу помыться и лечь в постель. Искупаемся вместе? Если — нет, просто подожди меня, я скоро к тебе приду.

Шалок скрылся за дверью ванной, а я без сил опустилась на кровать. У меня дрожали колени и сердце стучало так, что, казалось, его слышно на всю комнату. Как можно не слышать того, кого любишь? Что это за любовь в таком случае? Чистой воды эгоизм.