Глава 40. Гнев и милость богини

Маракх. Болото

Первые дни было мучительно трудно привыкать к мысли, что он остался один. Сначала Гордас искал Харди, иногда звал его во весь голос, уже слабо надеясь на встречу. Но привлекать к себе внимания не хотелось. Порой возникало жуткое ощущение, что лес враждебен и те образы, что сводили с ума напарника, теперь готовы взяться и за него самого.

Спасение виделось лишь в одном — отключить эмоции и существовать наподобие дикого зверя: добывать еду, следить за костром, хорошенько заметать следы на ночь.

По глубокому убеждению Гордаса, ошибка Харди заключалась в том, что он часто сравнивал городскую жизнь с унылым лесным обитанием, признавая полную нелепость проверок на Маракхе. Неверный подход! Надо забыть о прежних развлечениях и удобствах, как будто это был лишь красивый сон, и только теперь настало время пробуждения.

Настоящая жизнь началась именно сейчас, и в ней хватало своих сюрпризов и удивительных находок. Гордас сам поражался, насколько он стал внимательней и собранней. Мог в течение часа наблюдать за букашкой, ползущей по сосновой коре, долгое время бездумно вглядываться в речные струи.

Это получалось настолько естественно и легко, будто все прежнее существование в особняке или тренировочном лагере служило лишь прелюдией к нынешней однообразной жизни. Даже образ любимой женщины померк на фоне розовеющего восхода Антарес.

Соня казалось далекой и отчужденной, уже не приходила во снах, не терзала воображение. Дни и ночи, тайком проведенные с ней, вспоминались теперь через пелену холодного утреннего тумана. Может, ничего и не было? А если и было, то разве могло длиться вечно, когда здесь ожидал древний противник, ощетинившийся всеми сосновыми иглами, — недремлющий Маракх. Надо признать — достойный противник.

Однажды, изучая лес, Гордас наткнулся на два скелета крупных самцов оленей. Уже выбеленные дождями, обглоданные мелким зверьем, остовы были намертво сцеплены межу собой ветвистыми рогами. Не трудно догадаться о причине смерти благородных животных.

Сражаясь за самку в период весеннего гона, олени крепко соединились костяными отростками и после не смогли разомкнуть эту связь. Оба зверя были сильны и смелы, никто не хотел сдаваться и позорно прятаться в чаще, а все решила досадная случайность.

Соперникам пришлось долгое время держаться вместе, насколько это было возможно, и умерли они от нападения хищников или от голода. А самка досталась более удачливому и, возможно, более осторожному конкуренту. Присев на корточки возле еще целых широколобых черепов, Гордас впервые задумался об отце, как о возможном препятствии на пути к Соне.

А имеет ли он, Гордас, право на жену своего отца. Лоут милостиво разрешил сыну насладиться ее обществом, но после возвращения с Маракха захлопнет дверь перед его носом. Еще одна из традиций Марионы. Взрослые сыновья солдат почти не общаются с родителями и живут каждый своим домом.

Будучи еще мальчиком Гордас пытался расспрашивать Лоута о родственниках, но получал короткие четкие ответы. Старшее поколение Шалок обустроилось на благоуханном острове западнее побережья и не нуждается в обществе потомков. По мнению отца, таких объяснений должно было хватить, но Гордас однажды захотел убежать из дому, чтобы повидать деда.

И сейчас в лесу на Маракхе, спустя много лет, Гордас заново переживал то чувство беспомощности и одиночества, охватившее его на пустом берегу. У мальчика не было лодки, а управлять летмобилем он пока не умел.

Ну, так потом, когда в руках прибавилось силы, а ум постиг все тонкости пилотирования… почему же Гордас не вспомнил о своей мечте встретиться с близкими людьми. Почему оставил надежду разыскать отца своего отца, взять его за руку и поговорить? Возможно, тот был бы рад внуку.

И неужели Гордас должен отказаться от Сони только потому, что она является приемной матерью? Нет! Если она захочет построить новый союз с ним, то Гордас сделает все, чтобы забрать любимую себе. И уже ни с кем ее не делить!

А отцу придется смириться и уступить. Гордас вернется с Маракха уже не тем мальчишкой, который, молча, благоговеет перед непререкаемым авторитетом старшего в семье, а вполне самодостаточным мужчиной.

На Маракхе все почему-то видится иначе. Отчетливо ясно в своей суровой простоте. Воспоминания нападают сразу толпой и хватают за глотку, выворачивают суставы, заставляя кататься по вялой траве и выть от бессилия.

Тот вечер, когда отец насильно уложил Соню в постель у него на глазах, а Гордас сбежал горевать в сад. Как он мог тогда оставить ее?! Нужно было бороться.

Соня не хотела заниматься любовью, отец это понимал и продолжал настаивать назло ему, а вдруг сейчас дома он снова заставляет, и ей приходиться подчиняться… Гордас так далеко и ничего не может исправить. О, нет! Как это больно!

В ярости он раскидал ногами оленьи кости перед собой, а потом, хрустя шейными позвонками под тяжелой подошвой ботинок, принялся растаскивать в сторону и сами грузные черепа. Несколько сильных ударов и пара отростков на рогах обломились, освободив наконец своих безмолвных хозяев из общего плена.

«Только так, через боль, через ненависть и борьбу можно получить свое — то, к чему рвется сердце, к чему тянется душа. Я буду сражаться честно, отец, но уже не уступлю тебе ни в чем, если она выберет меня. Моя мия, моя мейла, моя единственная женщина… Но сначала я должен доказать, что достоин ее, сначала я должен выжить и вернуться домой. Вернее, мне придется построить свой дом, потому что в прежнем мне уже нет места».

Укрепившись в своем решении, Гордас неожиданно почувствовал себя увереннее и сильнее. Пусть «мия» — это лишь сон, лишь мечта, но мысли о ней помогают идти вперед, даже когда на много миль окрест не видно ни единой тропинки.

* * *

Дни сменялись ночами, ветреными и холодными, измученное тело просило отдыха, хотя каждая клеточка спала лишь отчасти, а мускулы всегда были готовы сжаться для прыжка, в руках был зажат нож.

Иногда Гордас видел вдалеке в просвете между деревьями или на противоположном берегу одинокую фигуру еще одного курсанта из их группы. Но даже долго разглядывая друг друга, парни не торопились сближаться. Может, и к лучшему. Гордас уже не хотел ни к кому привыкать. Не хотел даже видеть свое отражение в реке, казалось, из глубины на него смотрит чужое исхудавшее лицо, таящее опасность.

Едкий запах дыма защекотал ноздри на рассвете девяностого дня лесной жизни. Но костер давно потушен, значит, неподалеку развел огонь чужак. Надо разведать. Гордас вскинул на спину мешок с припасами и отправился на поиски источника гари.

Взойдя на невысокий холм, с которого открывался вид на реку, он заметил клубы черного дыма вдоль берега. Пожар пожирал лес, как голодное чудовище, пришлось спасаться вместе с горланящими по округе сойками и семейством перепуганных косуль.

Изучив направление ветра, Гордас понял, что можно искать укрытия лишь в хорошо знакомой болотистой местности на юге. Все прочие пути оказались отрезаны, будто курсантов нарочно загоняли к болоту. Значит, время пришло…

Преддверие пройдено и впереди новые испытания. Гордас хрипло смеялся, спотыкаясь о валежник, сердце бешено колотилось, полное горькой радостью предвкушения. Прощайте белесые в сумраке стволы сосен и корявые лапы вековых елей. Нужно двигаться дальше.

Но изученные тропы скоро кончились, и под ногами захлюпала грязная, холодная жижа. А дым застилал глаза, заставляя идти в самую топь. Гордас давно выбрал крепкую еловую жердь из кучи бурелома на окраине болота и теперь проверял каждый свой шаг, смело продвигаясь по тонкой мшистой подстилке. В центре трясины ждут летмобили, а у Гордаса есть чем заплатить за дополнительное топливо. Три браслета помимо личного — неплохой итог кровавой эпопеи.

Шаг… еще шаг, по колено проваливаясь в зыбкое месиво, пора остановиться и перевести дух. Запах горящего дерева сменился на гнилостный, едкий болотный запах. Вокруг установилась гнетущая тишина, нарушаемая только редкими хлопками газов, поднимающихся с самого дна трясины. Удручающая картина чахлых подтопленных кустов и обманчиво прочных холмиков заставила со скрипом стиснуть зубы и застонать вслух, лишь бы внести разнообразие звуков в это мертвое королевство.

Нестерпимо хотелось пить. Горло пересохло еще во время поспешного бегства, но тогда не было времени дать себе отдых. А сейчас будто не хватало сил стянуть со спины вещмешок и открыть пакет с водой. Ноги начинали замерзать. Рыча от нахлынувшего раздражения, Гордас сорвал поклажу с плеч и достал воду, едва не уронив драгоценный бутылек в зловонную жижу.

После он спрятал пустую упаковку на место и пару минут стоял, задумчиво опираясь на посох. И с чего он решил, что выбрал верное направление, если нет ни единого ориентира. Когда эта мысль огненной стрелой пронзила уставшее сознание, Гордас начал кричать. Только голос едва-едва слушался, срывался на хриплый вой, захлебывался кашлем.

Страшно… Холодно… Отвратительно само понимание того, как ничтожна его жизнь посреди равнодушного болота, издревле существующего по своим законам.

— Мариона! Где ты? Есть ли тебе до меня дело? Зачем все это… Зачем…

Запрокинув голову к подернутому дымчатой завесой небу, Гордас даже глухо расхохотался от своей безысходности. И тотчас ощутил на своем плече тяжелое прикосновение.

— Я здессь… Ты звал меня мальчик? Тебе было страшно и одиноко? А каково же теперь…

Скосив глаза в сторону, Гордас обомлел от ужаса, — по его плечу к руке сползал плотный бурый отросток, скользкий от болотного ила. Это был хвост мерзкой твари, медленно выбиравшейся из трясины. Но Гордаса поразило даже не само появление чудовища, не огромный его размер и форма то ли ящерицы, то ли змеи… Душа леденела от того, что длинная шея неведомого существа была увенчана прекрасной женской головой в обрамлении пышных красно-желтых волос.

Тряхнув огненной гривой, болотная тварь подползла ближе, и Гордас в мельчайших деталях смог разглядеть алебастрово белое лицо с тонкими губами, между которых порхала узкая раздвоенная на конце лента змеиного языка.

— Я хорошша… Скажи, что нравлюсь тебе, мой мальчик?

— Кто ты?

— Та, к которой воззвало твое страждущее сердце.

— Мариона… Чего ты хочешь?

— Я голодна. Накорми меня.

Обескураженный ответом, потрясенный зрелищем мерзкой гадины с человеческими глазами, Гордас сделал неловкий шаг в сторону от верного посоха и провалился по пояс. Тварь зловеще расхохоталась и, распластавшись на брюхе, с чарующей улыбкой на багрово-красных губах разглядывала человечка, барахтающегося в вязкой грязи.

И все же Гордас сдавленно выкрикнул в ее холеное лицо:

— Хочешь сожрать меня?! Ну, давай, только осторожно — не подавись.

Он замер и опустил веки, когда длинный язык коснулся его щеки, а ноздри ощутили свежий запах дыхания монстра.

— Ты так наивен и глуп, мальчик. Боги вечно голодны, боги ненасытны, но им ни к чему жалкая плоть. Нам нужен твой страх и твое отчаяние, твоя похоть и твой гнев. Накорми же меня и, может быть, я тебя отпущу.

— Ненавижу!

— Мало… Слишком бедно и мало… Э-э, да ты едва дышишь, едва можешь что-либо чувствовать… В тебе не осталось даже такого изысканного лакомства как благоговейный ужас. Ничего, я тебе сейчас помогу!

Он едва успел закрыться руками, как острый гребень хвоста вспорол рукав предплечья, почти задев кожу. И все равно Гордас осмелился выругаться, вскинув подбородок, заросший густой щетиной:

— Будешь глумиться над застрявшим в болоте? Боги предпочитают подобную подлость? Дай мне выбраться на сухое место и сразимся, если тебе угодно поиграть. Я не хочу умирать запертым в твою клетку, дай же шанс и дерись честно!

— Слишком скучно, дружочек. И к тому же, финал предсказуем.

Нежный женский голос настолько контрастировал с обликом мерзкого существа, что Гордас не мог заставить себя слишком долго смотреть прямо в удлиненные большие глаза с угольно-черными ресницами, пушистыми как опахало. Растопыренные пальцы огромной ящерицы заканчивались приплюснутыми подушечками, а тяжелая туша даже не проваливалась в утробно хлюпающие недра болота. Да, это была богиня или ее порождение… А Гордас только игрушка, забава для нее — он обречен.

Еще один удар мощного хвоста — плечо курсанта окрасилось кровью, а тварь насмешливо прошипела:

— Я удивлена. Ты не боишшься меня, не боишшься боли, но на краю гибели бережешшь свое милое лицо, чтобы не предстать уродом перед своей женщщиной. Как интерессно… Ты еще на что-то надеешшься. Не хочешь показаться ей обезображенным, боишься, что она не станет любоваться тобой, как прежде. Вы, смертные, так держитесь за свою выдумку о любви, так дрожите за нее, что даже смешно. Продолжай… Это очень вкуссно… Я довольна и не стану мучить слишшком долго сейчас.

Громогласно смеясь, она снова и снова била его хвостом, поднимая вокруг брызги мутной воды и угрожающе посвистывая. Она поднималась на задние лапы и нависала над ним всей своей уродливой тушей, а потом с грохотом плюхалась в сторону, чтобы подобраться с другого боку.

Разве он мог всерьез бороться с ней — тварь изрезала на нем одежду, зацепила лямки мешка и уронила его в топь… задела лицо… Затянутый в трясину по грудь, Гордас ценой неимоверных усилий сумел вытащить нож и пытался защищаться, с каждым взмахом руки опускаясь все ниже, пока не стал захлебываться.

Последнее, что он помнил перед забытьем — это липкий холодный язык на своем лбу и приятный женский голос, шепчущий безумные слова:

— Сейчас ты издохнешь в болоте, а она останется с тем, кого никогда не полюбит. Ночами она будет лить о тебе слезы, а ты останешься гнить среди старой падали. А потом она привыкнет и забудет тебя. Все было напрасно. Все зря. Глупая маленькая Соня никогда не обнимет своего бескрылого ангела, не родит ему сына… Потому что ангела больше нет. Даже если я подарю тебе жизнь, ты станешь чужим для нее, она больше тебя не примет, открывшись для другого. Так стоит ли тебе возвращаться, мальчик…

С трудом ворочая непослушным языком, Гордас проговорил последние, как ему казалось, слова в своей жизни:

— Хочу видеть ее счастливой. Это все, что я хочу.

Он уже едва ли мог чувствовать, как мощный хвост под водой обвился вокруг его тела и потащил наверх, а потом словно игрушечного солдатика подбросил кверху.

Очнулся Гордас на широкой, заросшей мхом кочке. По телу нещадно били ледяные струи дождя — смывали кровь из многочисленных порезов и бурыми ручейками стекали в размокшую глину, куртка набухла от влаги, ноги сводило судорогой.

Первым делом он перевернулся на спину и стал жадно ловить открытым ртом небесную воду, ладонями умыл от грязи лицо. Поднявшись на колени и сфокусировав взгляд на высокой платформе впереди, Гордас понял, что каким-то чудом все же добрался до посадочной площадки. Никакой радости не испытывал — эмоции утонули в болоте, остался только холодный расчет.

Гордас проверил запасные браслеты на руках, и, сетуя о потерянном ноже, поплелся к одинокому летмобилю у самого края платформы. Других летательных машин в поле его обзора не было.