10

СОФИЯ

Любой кошмар, который у меня когда-либо был, меркнет по сравнению с тем, что я чувствую прямо сейчас.

— Марк, — шепчу я ему на ухо, когда он прижимает меня к себе в защитном жесте, закрывая от отца и его людей.

— Черт, — слышу его шипение. Чувствую, как сильно напряжено его тело под моими руками.

Я позволяю себе минуту слабости, пряча лицо на груди мужчины, которого люблю и недоумеваю, как же мне вытащить нас отсюда.

— София, отойди от него. Сейчас же! — кричит папа таким тоном, который я не думаю, что когда-либо слышала от него.

Марк нагибается и хватает мое платье, лежащее у наших ног. Затем он пытается прикрыть меня им.

— Уберите отсюда своих людей и дайте ей прикрыться, — рычит он. В его голосе столько гнева, что я знаю, они с папой сейчас набросятся друг на друга. У меня внутри все переворачивается. Это будет очень плохо, так плохо.

Я должна была попытаться уйти раньше. Я знала, что папа взорвется, но не знала, насколько это будет ужасно. С другой стороны, я бы никогда не смогла предположить на сколько велика будет ярость, исходящая от него сейчас.

Внезапно Марк падает вниз, тяжело ударяясь о пол. Я кричу, наклоняясь к нему. Подношу руку к его голове сбоку, над ухом. Там влажно. Мне кажется, я опять кричу, когда смотрю на свои окровавленные пальцы. Я поднимаю глаза на отца. Он держит свой пистолет прикладом вперед, и с него капает кровь.

— Ты ударил его прикладом? — Гнев нарастает во мне и побеждает панику.

— Марк! О Боже, детка! Ты в порядке? — Я наклоняюсь к нему, пытаясь привести его в чувство. Его глаза открыты, но они затуманены и, определенно, не сфокусированы.

— Отойди от него к черту! — кричит папа.

— Я… в порядке, — вяло говорит Марк. Он медленно встает, тряся головой.

— Может, сейчас ты и в порядке, но скоро не будешь, — говорит папа. — Скоро от тебя не останется живого места, ублюдок, — добавляет он, поднимая пистолет и прижимая его прямо к голове Марка.

— Не делай этого здесь. Пусть София сначала уйдет, — хрипит Марк, и именно тогда страх по-настоящему захватывает мое сердце.

— Нет! Папа! Прекрати это! Я люблю его! Ты не можешь ранить его!

— Отодвинься от него и иди в душ, София.

— Нет!

— Ты хочешь, чтобы мои люди видели, в какую шлюху превратил тебя этот подонок? — Рычит папа.

Его слова пронзают меня и лишают воздуха, как если бы он ударил меня. Я не успеваю ответить, потому что внезапно раздается жуткий звук, напоминающий мне раненого медведя. Марк кидается к отцу. Ему явно все равно, что он совершенно голый.

— Никто не смеет называть Софию шлюхой. Я убью тебя! — кричит он и набрасывается на папу, сбивая его с ног. Пистолет выстреливает, и я истошно кричу, как раз в тот момент, когда дядя Рустам обхватывает меня руками и тащит прочь, отрывая от пола.

Эхо выстрела вибрирует в моих ушах, я пытаюсь вырваться, чтобы увидеть, что произошло, когда люди отца окружают его и Марка, полностью закрывая мне обзор. Рустам хватает покрывало с кровати и, заворачивая меня в него, выводит силком из комнаты.

Меня начинает трясти мелкий озноб, когда он усаживает меня на диван и сует мне в руку стакан воды. Сижу в оцепенении, за дверью спальни слышен только гул мужских голосов и какая-то возня. Не сразу соображаю, что из спальни выходит Никита и кладет мое платье рядом со мной на диван.

— Как он? Он… он не… — мой голос срывается на хрипящий свист.

— Кто именно? — спрашивает Никита.

— Резко вздергиваю голову в его сторону, не решаясь ответить на этот вопрос. Потому что до меня вдруг доходит, все это время я беспокоилась только о Марке. Я совсем не думала, что пострадать мог отец.

Я ничего больше не спрашиваю, боясь услышать ответ. Опускаю голову на колени, прячась в своих ладонях от реальности. Из оцепенения меня выводит громкий щелчок двери, когда Никита снова возвращается в спальню. Я бросаю свирепый взгляд на Рустама, давая понять, что ему не остановить меня и кидаюсь к двери.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

МАКСИМ

Я снова бью ублюдка прикладом пистолета. Он истекает кровью. Но я, бл**ть, не буду плакать, если он умрет от потери крови. Я смогу сказать Анне, что он набросился на меня и забрал решение из моих рук. Пинаю его, чтобы посмотреть, пошевелится ли он.

— Пытаешься превратить мою дочь в свою шлюху? Думаешь, что можешь прийти на мою территорию и связываться со мной? Я раздавлю тебя. Я разрежу тебя на такое количество гребаных кусочков, что никто никогда не соберет тебя.

— Папа, не надо. Я люблю его! — кричит София, врываясь в комнату.

Марк ничего не говорит, даже когда я пинаю его снова и снова. Он уже вышел из игры. Надеюсь, что этот мудак мертв, но сомневаюсь, что так легко отделаюсь от него.

Вижу, как моя дочь пытается добраться до него, когда рука Давида перехватывает ее. Ее взгляд перемещается на меня и останавливается на моем лице. Я оглядываю ее, пытаясь определить, не ранена ли она, и то, что я вижу, вызывает у меня тошноту. Лицо и шея моей малышки в сперме этого подонка.

— Господи! Что он с тобой сделал, София?

— Я люблю его! О боже, ты его застрелил? Неужели он мертв? — она плачет, пытаясь вырваться из рук Давида.

— Я надеюсь на это, но если нет, я позабочусь, чтобы он был таковым, — говорю я ей. — Иди в душ и приведи себя в порядок, прежде чем я отвезу тебя к твоей матери.

— Я никуда не поеду. Вызови скорую для Марка! Немедленно!

— Единственная вещь, которую я бы вызвал для него — это катафалк, но ему он тоже не понадобится. Я позволю воронам съесть его.

— Ты сейчас же приведешь для него помощь, или я никогда тебя не прощу.

— Я могу с этим жить. А теперь тащи свою задницу в душ.

— Нет. Вызови скорую!

— Давид, иди брось ее в душ.

— Э-э… Босс…

— Господи, — рычу я, когда становится ясно, что Давид не собирается выполнять мой приказ. Я перешагиваю через окровавленную голову ублюдка на полу и иду к своей дочери. Ее тело становится твердым, когда я приближаюсь к ней.

— Если ты только прикоснешься ко мне, я заставлю тебя пожалеть об этом, — произносит она тихим голосом, наполненным гневом и ненавистью.

Я игнорирую ее и забираю из рук Давида. В следующий момент ее нога поднимается и, со всей силой, на которую она способна, она бьет меня по яйцам.

Черт!

Это адски больно. На минуту мне кажется, что меня сейчас вырвет. Я перебрасываю Софию через плечо и несу ее, брыкающуюся и кричащую, в ванную.

— Если ты не поможешь ему прямо сейчас, папа, я клянусь, я никогда тебя не прощу! — повторяет она.

Продолжаю игнорировать ее крики и ставлю на пол в ванной.

— Смой с себя это немедленно. Мне не нужно напоминание о том, что моя дочь вела себя как последняя шлюха с мужчиной, который слишком стар для нее, не говоря уже о том, что он приковал ее наручниками к рулю. Господи, София, о чем ты только думала?

— Я думала о том, что люблю Марка и мы будем вместе до конца наших дней! Тебе просто придется привыкнуть к этому, — заявляет она.

— Позволь мне прояснить кое-что для тебя. Вряд ли он останется жив, так что это твое заявление для меня ничего не значит. А теперь прими душ, чтобы я мог отвезти тебя домой к твоей матери.

— Я тебя ненавижу! — кричит она.

Включаю воду, мечтая, чтобы это дерьмо поскорее было смыто с ее тела. Оно в основном высохло, но определенно можно сказать, что этот ублюдок искупал ее в нем. Я собираюсь отрезать ему член и скормить его ему же.

— Умойся сейчас же, чтобы я смог тебя увезти, и можешь ненавидеть меня дома сколько угодно.

— Мне нужно, чтобы ты пообещал мне, что больше не будешь причинять боль Марку. Я люблю его, папа!

— Мы можем стоять здесь и спорить об этом, если хочешь, София, но этот ублюдок истекает кровью, и каждая секунда, которую ты медлишь, только облегчает мне работу. Мы не уйдем отсюда, пока ты не уберешь его чертово дерьмо с лица, и каждая минута, которую я вынужден смотреть на это, заставляет меня хотеть убить его еще больше.

— Я никогда не прощу тебя, папа. Никогда, — кричит она вслед, когда я закрываю дверь ванной.

Черт. Мне хочется убить этого сукиного сына, хотя бы по той причине, что мне приходится иметь дело с разъяренной Софией. И я уверен, что Анна устроит мне такой же ад.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

МАРК

— Моя жена говорит, что я не могу убить тебя, — Максим берет единственный стул в этой комнате без окон и с жутким скрежетом тащит его по полу в угол, где я сижу, прислонившись к стене.

— И поэтому я все еще жив? — вытираю разбитую губу тыльной стороной ладони. Мое дыхание вырывается неровными рывками. Я почти уверен, что у меня сломано ребро. А мои глаза опухли, и я едва могу видеть одним из них. Мое тело болит от борьбы, но на этом все. Никаких серьезных травм.

Ну, если не считать пулевого ранения в плечо, но это было больше случайностью от борьбы за пистолет. На самом деле у меня такое чувство, что отец Софии бил не в полную силу. Поскольку я все еще исцеляюсь от выстрела, я ценю этот факт даже больше, чем должен.

— Отчасти, — пожимает он плечами.

— Думаю, мне не нужно спрашивать, у кого в вашей семье яйца.

— Да пошел ты. Мне просто нравится спать в одной постели с моей женщиной. Если я убью тебя, она может решить изменить это. Это не сработало бы для меня, так что ты все еще дышишь, — говорит он. — Не волнуйся, я, наверное, скоро убью тебя, — добавляет он со скучающим видом.

— Как там София?

— Не твое собачье дело.

— Просто скажи мне, все ли с ней в порядке.

— Может ты хочешь рассказать мне, почему решил наложить свои лапы на мою дочь? Я знаю, что ты не местный, чертов кочевник. Но ты должен знать правила. Моя дочь недоступна, особенно для такого куска дерьма, как ты. Она слишком хороша для таких, как ты. Черт, она слишком хороша для любого из нас.

— Не могу не согласиться с этим. София заслуживает кого-то намного лучше, чем я, — бормочу я, желая увидеть ее, хотя бы еще раз. Я знаю, что она винит себя, а я этого не хочу.

Я недооценил Максима и из-за этого все испортил. Я должен был сделать все по-другому, и уж конечно я уверен, что должен был лучше защищать Софию.

— Хорошо, что ты это понимаешь. Означает ли это, что если я тебя отпущу, ты уберешься к чертовой матери из города?

— Я никогда не оставлю Софию.

— Это слишком громкие слова для человека, закованного в цепь в данный момент, — он откидывается на спинку стула и делает большой глоток пива.

— Не думаю, что я могу получить бутылочку такого же прямо сейчас? — Бормочу я, глядя на его бутылку.

— Да без проблем, — удивляет он меня и кивает Никите, который хмуро смотрит на него, но достает пиво из маленького холодильника. Однако он протягивает его не мне, а Максиму и выходит из комнаты. Макс невозмутимо ставит пиво у моих ног.

Я знаю, что это невозможно, но все равно пытаюсь взять бутылку. Цепь вокруг моих запястий натягивается до предела, а я все еще не могу дотянуться до пива.

— Ты чертов мудак, — сдавшись, прислоняюсь спиной к стене.

— А мне кажется это очень поэтичным. Ты заковал мою дочь, а я тебя.

— Моя женщина, должно быть, пошла в свою мать, — вру сквозь зубы, пытаясь разозлить его. Хотя теперь-то я начинаю понимать, в кого она так упряма.

— Она не твоя женщина.

— Если я выберусь отсюда, она будет моей женщиной. Тебе нужно привыкнуть к этому, потому что я не какой-то там ребенок, который боится тебя. Я не собираюсь отказываться от самого лучшего, что когда-либо случалось со мной. Я ее не оставлю. Если у тебя проблемы с этим, ты можешь убить меня, чтобы мне не пришлось постоянно слушать твой чертов голос.

— Ты либо храбрый, либо самый глупый сукин сын, которого я когда-либо встречал в своей жизни. Оглянись вокруг, придурок. Ты думаешь, я тут в игры играю?

Я ничего не говорю. Вместо этого использую свои босые ноги, чтобы обхватить бутылку и поднимаю ее так, чтобы цепь на моих запястьях не мешала мне схватить ее. Это очень больно, потому что мое тело избито. Боль пронзает мое плечо, но это более чем стоит того, когда я наконец делаю долгий глоток холодного пива.

Максим удивляет меня тем, что начинает смеяться. Я смотрю на него краем здорового глаза.

— Знаешь что, Марк? А ты бы мог мне понравится, если бы не спал с моей дочерью.

— И я планирую сделать это снова.

— Моя дочь — не та девушка, из которой можно сделать шлюху, — рычит он.

— Если ты еще раз назовешь так мою женщину, мне все равно, любит ли тебя София, но я найду способ убить тебя. Я был ее первым мужчиной и, бл**ть, буду последним.

Максим смотрит на меня, но я уже закончил. Он слишком много говорил о ней этого дерьма. Он ее отец, он должен знать, какая она особенная. Он должен беречь ее.

— Наслаждайся своим пивом, Марк. Оно может быть твоим последним, — он встает, хлопает меня по плечу и уходит, оставляя меня в смятении.

МАКСИМ

— Макс, ты ошибаешься на счет парня, ты облажался, — говорит Рустам, когда я выхожу из комнаты для допросов, расположенной в задней части офиса.

Сюда можно пройти только через кабинет Никиты, воспользовавшись специальной карточкой, и женщинам сюда вход строго запрещен.

Никита ничего не говорит, но кивает головой в знак согласия.

Они сидят на стульях, расставленных перед стеклянной стеной, и смотрят на Марка. Со стороны допросной это выглядит как большое зеркало. Он не может видеть нас, но мы определенно можем видеть его. Это значит, что они видели, как я разговариваю с ним, они слышали, что он говорит, и я знаю, что он им нравится. Я знаю, потому что они сказали мне.

Кажется, он даже мне нравится.

— Если бы это была твоя дочь, не думаю, что ты бы так говорил, — отвечаю я Рустаму и замечаю, как напрягается его спина от этих слов.

— Ну, как мы все знаем, у меня нет дочери, — его голос странно меняется. К чему бы это? Я с интересом рассматриваю его лицо.

- И я могу видеть без шор, что парень серьезно относится к Софии, — заканчивает он быстро.

Прислонившись к стене, наблюдаю за Марком сквозь стекло и пытаюсь понять, какого хрена мне делать дальше. София не разговаривает со мной, Анна почти не обращает на меня внимания, и я уверен, что скоро будет еще хуже. Доходит до того, что я боюсь возвращаться домой.

Вздыхаю и потираю затылок, изучая человека, которого должен ненавидеть, но которому неохотно симпатизирую. У него есть только один минус в моих глазах — что он претендует на мою дочь. Черт возьми, я даже могу понять, почему он похитил ее и приковал к рулю.

Если бы Анна начала показывать свой характер и перечить мне еще тогда в самом начале, я бы сделал то же самое, потому что уверен, что не отпустил бы ее.

И все же, я не могу позволить Марку уйти безнаказанным после того, как он похитил мою дочь.

Он должен усвоить урок.

Я не думал, что когда-либо буду делать нечто подобное, но София и Марк вынудили меня, так что я должен.

И я должен сделать это быстро, потому что София злится на меня с каждым часом все больше и больше, а Аня разговаривает со мной все меньше и меньше.

Она же моя маленькая девочка! Она так молода, я думал, что у меня есть больше времени. Думал, София выберет кого-то спокойного и своего возраста и это случится еще через много-много лет.

Я просто не готов…

И более того… Я не уверен, что когда-нибудь буду…

******

— Ты собираешься встречать меня тишиной каждый день, Аня?

— Я не знаю, кто тебе сказал, что ты можешь спать здесь, но либо ты пойдешь в гостевую комнату, либо я. — говорит она, когда я бросаю одежду на кресло около нашей кровати.

— Я не собираюсь спать в гостевой комнате. Мы с тобой не спим порознь.

— Нет, спим, когда ты ведешь себя как идиот, Максим. Еще раз, кто из нас пойдет в комнату для гостей? Но я предупреждаю тебя, если ты заставишь меня отказаться от моей кровати, я соберу свои чемоданы и уеду к маме на несколько дней.

— Господи, я не понимаю, почему ты так себя ведешь без особых причин?

— Без причин? Тебе повезло, что я вообще разрешаю тебе оставаться в доме после того, как ты назвал нашу дочь! — Она садится в кровати и включает ночник.

— Я думаю, было лучше, когда это была тишина, — выдыхаю устало. На мои плечи грузом ложится тот факт, что кажется все вокруг против меня.

— Ну так что, ты уходишь или я? — спрашивает Аня.

— Если ты сделаешь хоть один шаг из этой комнаты, я отшлепаю тебя по заднице так сильно, что ты не сможешь сидеть целую неделю.

— Максим, если ты не отступишь от этого бардака и не сделаешь нашу дочь счастливой, ты больше никогда не прикоснешься к моей заднице.

— С какого хрена?

— Ты назвал нашу дочь шлюхой, — ее голос звучит низко из-за боли внутри нее. — София сейчас убита горем по многим причинам, но тот факт, что ее отец, которого она всегда обожала, сказал ей такое, сломал что-то внутри нее.

— Ты же не видела того, что видел я, как он…, - я замолкаю и в отчаянии потираю затылок, садясь на кровать.

— Ты вошел в интимный момент.

— Она наша дочь! — хватаю свой телефон с тумбочки и швыряю его в стену.

— Да, и ты держал ее в полном своем распоряжении девятнадцать лет. Она больше не маленький ребенок.

— Она мой ребенок. Я видел, как она сделала свой первый шаг. Я менял ей подгузники. Я держал ее за руку, когда она пошла в первый класс. Я был с ней все это время.

Аня садится на кровать рядом со мной и прижимается ко мне. Она знает, что у меня не так уж много слабостей. По факту, только моя семья. Я тут же протягиваю руку и обнимаю ее.

— Ты всегда будешь рядом с ней, Максим. Но она любит этого парня, и все, что я слышала о нем, говорит мне, что он хороший человек.

— София ослеплена любовью, ты не можешь доверять тому, что она говорит.

— Я слышала это не от нее.

— А от кто? — ворчливо спрашиваю.

— Рустам, Никита…. Андрей…

— Чертовы мужчины! Болтают больше, чем кучка старушек в доме престарелых.

— Более того, я думаю, он тебе тоже нравится.

— Он надел наручники на мою дочь.

— Он не сделал ничего такого, чего бы ты не сделал со мной. Неужели это было так давно, что ты забыл, каким был?

— Я ничего не забыл, Аня.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- Милый, тебе придется отпустить его. Ты должен дать им шанс.

— Она заслуживает счастья.

— Откуда ты знаешь, что он не даст ей его?

— А что, если он причинит ей боль?

— Как это сделал ты, когда назвал нашу малышку шлюхой, Максим? Я понимаю, ты был зол. София знала, что мы расстроимся, когда подумаем, что ее похитили, и должна была вести себя по-другому. Но ты разбил ей сердце. Она так сильно тебя любит.

— Это был шок. Я вошел и увидел…

— Ты помнишь, что мы только не вытворяли с тобой в молодости? Неужели те времена сделали меня шлюхой?

— Нет! Конечно нет! Ладно. Я извинюсь перед Софией.

— И ты отпустишь Марка, — она еле сдерживает улыбку.

— В конце концов, когда-нибудь.

— Максим!

— Я не могу отпустить его так сразу!

— У тебя есть выбор. Ты можешь сделать нашу дочь счастливой и получить все это, — она встает и распахивает халат.

— Или?

— Или ты продолжишь упрямиться и ничего из этого не будет твоим еще очень долго!

— Если я отпущу его и он обидит Софию, я смогу его убить тогда?

— Если он действительно сделает ее несчастной, ты сможешь.

— Ладно, — мое лицо расплывается в улыбке.