Глава 26

В себя прихожу от соприкосновения с уже остывшей водой. Гром аккуратно опускает меня в ванну, включает кран.

Смотрю на него и никак не могу отойти от расплавленно-бесстыжего состояния, в котором пребывает не только тело, но и мозг.

— Сейчас нагреется, — лыбится громила, по-своему поняв мои распахнувшиеся глаза и приоткрывшийся рот. Склоняется и, мягко чмокнув в губы, разгоняет ладонью воду.

С минуту сижу неподвижно.

Молча наблюдаю, как эта бесстыжая рожа, нисколько не стесняясь своей наготы, намывается в раковине, а потом садится на край бортика и сверкает абсолютно счастливыми глазищами. Периодически наклоняясь, чмокает меня то в нос, то в лоб, то в щёку.

Видок при этом такой, что того гляди разорвёт от самодовольства.

И тут меня пробирает до дрожи в коленях.

Счастье-то какое привалило, да? Добрался туда, куда не звали? Влез без приглашения, куда не просили!

Я разрешала?!

Медведь неотёсанный!

Вспышка ярости настолько неожиданная, что, едва он наклоняется снова, моя рука сама взлетает вверх и впечатывается в его щёку.

Пощёчина получается звонкая, хлёсткая. Голова моего партнёра по запрещённым играм дёргается в сторону, а в глазах вспыхивает изумление.

— Мармеладка, ты чего? Сдурела?

Что, застала врасплох? А ты меня нет?

Завлёк, отвлёк, голову задурил и взял своё!

Извращуга!

— А ты совсем охренел?! — вспыхиваю, сжимая кулаки. — Я не разрешала вытворять ЭТО со мной!

— Что именно? В воду сажать?

Он на самом деле идиот или удачно притворяется?

Я сейчас всю рожу ему располосую так, что даже отделавший его чудила обзавидуется.

— Ну всё! Ты допрыгался, гад!

Подпрыгиваю, целясь ногтями в лицо, но Громель на то и Громель, что реагирует молниеносно, перехватывая меня прямо в полёте и скручивая руки за спиной.

— Пусти, гад! Быстро! Я тебя сейчас убивать буду! — пыхчу, тщетно дёргаясь в медвежьем захвате.

— Ты чего опять распсиховалась? — рычит он, удерживая мои запястья одной рукой, а другой зажимая подбородок.

— Того что ты гад! Маньяк! Медведь! Отпусти!

— Прекрати обзываться. Накажу!

— Я тебя сейчас сама накажу, зверюга!

— Чокнутая, — выдыхает он и впивается в мои губы.

Целует настолько жёстко, жадно, собственнически, что впервые я теряюсь, позволяя ему несколько долгих секунд орудовать у меня во рту.

Но потом прихожу в себя.

Пихаю его телом, мычу, пытаясь вытолкнуть язык или хотя бы прикусить.

Гром утробно угрожающе рычит и надавливает пальцами на щёки, не давая сомкнуть челюсти.

Что?! Рычать на меня вздумал?!

Убью!

Мы сражаемся не на жизнь, а насмерть.

Точнее, сражаюсь только я. Гром же только сжимает меня сильнее, полностью обездвиживая.

Но, как это обычно бывает с ним, в какой-то момент я увлекаюсь.

И вот уже мы рычим вместе. Но если Громель при этом с удовольствием лапает моё голое и беззащитное тело, то мои руки всё ещё зажаты его железобетонной лапищей.

Это нечестно!

Не собираюсь ему уступать. Вот ещё!

— Руки отпусти, — тяжело дышу, откинув голову назад и дёргая запястьями.

— Не могу. У тебя слишком острые коготки, — он ведёт языком по ключице, прикусывает кожу на плече, жадно лижет шею. — Я бы и язычок твой прижал. Но он нам ещё пригодится. Думаю, мы найдём ему другое применение.

Внутри всё снова горит и плавится.

Едва сдерживаю стоны, представляя, куда могу применить свой длинный язык.

Хочу его! Безумно! Снова!

Я такая же извращуга, как и он.

Но ни за что не признаюсь. Перетопчется!

— А у тебя слишком наглая морда и полное отсутствие совести, — выдыхаю сдавленно, ловя ртом тёплый влажный воздух. — Что в слове “нет“ тебе показалось непонятным? Я не была готова к таким экспериментам.

— Слушай, мармеладка, ну что ты всё бузишь? Очень даже была готова. Тебе же понравилось, — мирно бормочет он, без зазрения совести общупывая меня во всех местах. — Сама согласилась. Я же не скот, чтобы насиловать тебя. И про бдсм мы уже говорили — я не практикую. Может, чуточку перегнул. Прости, не удержался. Но ведь кайфово было, да? Я думал, соседи сбегутся. Ты так кричала, так выгибалась — у меня самого чуть искры из глаз не посыпались.

Позволяю себе выслушать весь искрящийся и сыплющийся из его рта бред, а потом впиваюсь зубами в основание шеи — рядом с такой же, почти зажившей отметиной.

Громель осекается и вздрагивает, шумно втягивая в себя воздух.

— Ну что, понравилось, медвежатина? — пихаю его плечом, плотоядно облизываясь. — Потерпи, сейчас пройдёт. Может, даже кайфанёшь. На радость соседям. Или давай я тебя так же, как ты меня сейчас, а? Вдруг тоже понравится?

Вижу его стремительно темнеющий прищуренный взгляд и понимаю: перегнула.

Ой-ой.

Пытаюсь выскочить из его захвата, но только успеваю пискнуть, взлетая и переворачиваясь прямо в воздухе.

— Ну всё, мармеладка. Теперь держись. Сама напросилась! — рычит он, укладывая меня животом на стиральную машину и придерживая рукой между лопаток. — Я предупреждал.

— Гром, не надо! — верещу истерично. — Ну пожалуйста, пожалуйста!

Внутри всё сжимается от страха, руки беспорядочно шарят по воздуху в поисках спасения. Мне уже не нравятся эти игры. Совсем-совсем не нравятся!

— Сколько раз я предупреждал, м? — он наваливается сверху, одним движением раздвигает мои ноги, проходится ребром ладони между, растирая влагу по всей длине. — Сколько говорил, чтобы следила за языком? Что ж ты такая неугомонная?

Гигантская дубина касается беззащитной кожи, мягко скользит то вверх, то вниз. Словно выбирает, что будет таранить.

Мелко вздрагиваю, тяжело дыша и с ужасом ожидая, что он выберет.

— Не надо… — бормочу едва слышно и с облегчением выдыхаю, ощущая плавное, мягкое погружение.

— Я, по-твоему, садист? — Гром легко толкается, просовывает руки подо мной, сжимает грудь, выцеловывает лопатки. — Когда ты перестанешь воспринимать меня как животное? А, мармеладка?

— А как мне тебя воспринимать? — прогибаюсь, подстраиваясь под неспешный монотонный темп. — Если ты так себя ведёшь!

— Я веду? Или ты провоцируешь? — он сильнее подаётся вперёд.

По телу проходит дрожь, а потом изо рта вырывается жалобный стон, потому что его скольжение не повторяется. Гром снова движется тихо, медленно, осторожно.

А мне так не хватает того — длинного, быстрого, острого, достающего до самой глубины, где что-то нетерпеливо и требовательно пульсирует.

— Провоцируешь меня? Или нет?

Провоцирую, да. Потому что так хорошо… Хорошо…

— Я жду, — шепчет он в ухо, обдавая горячим дыханием. — Так тебе нравится, да? Ласково, медленно, плавно?

Скользит легко, мягко. Почти неощутимо.

Кусаю губы, молчу.

— Или так? — снова толкается резче, вызывая во всём теле острые колючие искры и вырывая тихий вскрик. — Нравится так, да? Пожёстче. М, мармеладка? Так же лучше, да? Да? Или всё-таки нет?

Он снова замедляется. Снова едва движется.

Жадно хватаю губами воздух, цепляюсь за стены, вонзаю ногти в кулаки.

Да, нет, да…

Опять он прогибает меня, заставляет подчиняться. Телом, душой, разумом.

Не буду отвечать. Не буду!

Тело вибрирует, ждёт вожделенной разрядки, и меня корёжит от того, что она никак не наступает.

Но просить этого гада? Прогибаться? Признаваться в том, что мне нравится так, как он говорит?

Не-е-ет…

— Ладно, я понял. Нет так нет, — Гром внезапно выходит из меня и отстраняется.

Внутри всё мучительно сжимается, требуя феерического финала. Неосознанно подаюсь назад.

Куда это он? Мы ещё не закончили! Я во всяком случае точно.

— Ты чего? — хриплю, оборачиваясь, и обнаруживаю, что не закончила не только я.

— Ничего, — громыхайло тяжело дышит, смотрит на меня, прищурившись. — Я подумал, вдруг ты действительно считаешь меня насильником? А я, такой большой нехороший медведь, мучаю бедную невинную девочку. Тыкаю в неё непонятно чем против её воли, развращаю, заставляю заниматься всяческими непотребствами. Так же нельзя? Так плохо, да?

Издевается. Совершенно однозначно.

Ну знаешь ли… Это уже предел.

В груди поднимается жгучая яростная волна. Меня трясёт не по-детски.

— Ты! — тычу в него пальцем, гневно поджимая губы и выплёскивая наружу всё, что приходит в голову. — Ты… медведь неотёсанный! Вот! Мужлан! Гад гадский! Змей подколодный! Чурбан бесчувственный! Свинья наглая!

С каждым словом брови Громеля взлетают всё выше, а голова опускается ниже, приближаясь. Зрачки расширяются, заполняя собой радужку, дыхание вырывается из груди рваными толчками.

— Динамо! — выплёвываю, задыхаясь от возмущения, когда между нашими лицами остаётся не больше пары сантиметров.

— Грязный, грязный ротик, — на небритом лице проскальзывает ехидная улыбка, в чёрных зрачках закручиваются огненные смерчи. — И очень длинный язычок. Плохая девочка. Иди сюда.

Жадные лапищи ложатся на пятую точку, сжимая и резко притягивая к себе.

О-ох… Теперь он меня точно накажет!

Мысль эта шандарахает по голове вспышкой эндорфинов, рассылая по телу пьянящий огненный жар.

Ну нет, я первая!

Обхватываю его плечи руками и впечатываюсь в губы, прикусывая их от нетерпения.

Да-а…

Я очень плохая девочка. Очень-очень плохая.

И это хорошо-о…