Глава 37
После разговора по душам “миримся“ с Громом ещё пару раз, после чего я спохватываюсь — на улице темнота, хоть глаз коли.
— Сколько времени? — хватаю телефон с подставки, привычно ввожу пароль. — Ой!..
Информация о том, что уже одиннадцатый час, и меня не пустят в общагу, отходит на второй план, потому что мой телефон на кровати в общаге. А этот, с крутым логотипом на задней крышке, перестал быть моим ещё две недели назад. И данные я сбросила. Вместе с паролем.
— Это что? Это как?.. — бормочу. — Гром — это же твой телефон. Почему пароль подошёл?
Он неопределённо пожимает плечами.
Но я по глазам вижу — врёт.
— Только не говори, что “есть у тебя одна программка“, которая откатывает все данные назад! — взвизгиваю, налетая. — От тебя ни за какими паролями не спрячешься, да? И фотку эту уродскую с заставки убери!
Додумался — поставил ту самую, стрёмную и страшную фотку, где я с перекошенным лицом стою на кровати, собираясь прыгнуть на него.
Я же там ужас как выгляжу — лохматая, с припухшими от поцелуев губами и осоловевшими после секса глазами. А ещё в широченных домашних шортах и майке в облипку, которая подчёркивает все изгибы моих верхних девяносто.
Последнее вообще ни в какие ворота.
— Не-а, — нагло лыбится моя троллятина, — не уберу. Она мне нравится. И то, что было до, и что после. Две недели смотрел и вспоминал. Думал, сдохну, пока всё это вживую увижу. А программка у меня есть, только она здесь ни при чём.
Последние слова хрипит. В чёрных глазах просыпается голод.
Ненасытный какой!
— Тогда откуда у тебя мой пароль?! — гну свою линию.
Не буду поддаваться на провокацию.
Хватит с него сладкого!
И с меня хватит!
Пока не купит резинки, больше ничего не будет! Ибо чревато.
— 28/06/25? Это дата нашей с тобой встречи в прошлом году. Но спасибо — теперь я точно знаю, что ты тоже меня не забывала.
Замираю всего на мгновение. Потому что действительно не забывала.
Но ему об этом знать необязательно.
Перетопчется!
— Я его сменю! — луплю его кулаком в плечо.
— Правильно, — кивает громидзе, с трудом отрывая от меня взгляд, и заводит машину. — Не дело, когда твой пароль знают даже двое. Небезопасно.
— И этот человек говорит мне о безопасности, — рычу, складывая на груди руки. — Да ты даже о контрацепции ничего не слышал!
— Слышал, — хмыкает он, уверенно куда-то руля. — Кстати, очень красивое слово. Как думаешь, Контрацепция Марковна — это звучит гордо?
У него крыша окончательно уехала? Или кровь так и не вернулась к мозгам? Кислородное голодание?
— Это звучит тупо, — хохочу, размазывая по щекам слёзы.
Ну как можно нормально общаться с этим невыносимым медведем?
Лезет постоянно, куда не просят, выдумывает всякий идиотизм вроде ненормальных квестов или стрёмных имён потенциальных детей, бесит меня до белого каления, доводит до ручки.
Никогда и ни с кем мне не было одновременно так тяжело и легко. Но при этом с ним вообще ни секунды не скучно. Нервы постоянно натянуты.
Неужели мне это нравится?
Однозначно. Как и ему.
Мама права, мы с ним на одной волне.
Громель молчит, только изредка поглядывает на меня, усмехаясь своей наглючей и самоуверенной усмешкой.
Как же хорошо, что в прошлом году мы поехали на эти их “Алые паруса“. Ведь могли никогда не встретиться. И я, возможно, никогда бы не узнала, что бывает такая любовь — яркая, искрящаяся, фееричная, до взрыва мозга и кипящей в венах лавы. Когда хочется сначала убить, потом поцеловать, а потом снова убить. Когда в крови постоянно кипит адреналин и…
— А куда ты меня везёшь? — спохватываюсь через несколько минут, выплывая расползшимся мозгом из философских рассуждений и вглядываясь в ярко освещённые фонарями улицы. — Общага не здесь.
— Я знаю.
Опять это его “я знаю“.
Триггерит меня этим словом.
Убью!
Набираю полные лёгкие воздуха, чтобы высказать всё, что я о нём сейчас думаю. Но громыхайло, то ли поняв свою оплошность, то ли устав от моих криков, внезапно выдаёт:
— Ваша пропускная система работает до десяти. Если бы вход был по электронным пропускам, я бы помог, но систему “вахтёрша баба Зина“ мне не обойти, — он разводит руками. — Боюсь, совратит меня, малолетнего оболтуса, научит плохому. Поэтому везу тебя в свою съёмную берлогу.
Пару секунд вишу. Откуда он знает про Зинаиду Витальевну?
И тут до меня доходит.
— Гром! — взвизгиваю, потрясая кулаками в воздухе. Если бы он сейчас не рулил, убила бы. — Ты что, специально время тянул? Забалтывал меня, и всё остальное. Чтобы меня не пустили?!
По расплывающемуся по его лицу довольству понимаю, что попала в точку.
— Я тебя уничтожу, медведь ты безрогий! Быстро вези меня обратно! И больше не смей подходить! Чтобы я тебя на километр возле общаги не видела! Кто тебе опять позволял решать всё за меня? Я своего согласия не давала!
— Мармеладка, угомонись, пожалуйста. Иначе я проеду мимо аптеки и всю ночь буду наказывать тебя только тем видом секса, от которого нет шансов заиметь в паспорте строчку с именем “Контрацепция“.
Что?..
Широко распахиваю глаза и захлопываю рот. Но, кажется, поздно.
Гром поворачивается, сверкает в меня чернющим взглядом.
— А я ведь так и не наказал тебя за грязный язычок и не нахлопал по попе, — выдаёт хрипло. — Как думаешь, может, нахрен её, эту аптеку?
Судорожно сглатываю пересохшим горлом и вижу, как жадно Гром отслеживает это моё движение.
В чёрных медвежьих глазах начинают закручиваться галактики.
— Нет! — выставляю руку ладонью вперёд. — Даже не надейся! Мне в прошлый раз было больно. Ты же зверюга. Никаких тормозов не видишь. Поэтому ничего такого не будет.
А то ишь, размечтался! Извращуга!
— Я понял, — он расплывается в такой широченной улыбке, как будто я ему не отказала, а двадцать раз ответила согласием. — Сиди здесь, я скоро.
Он резко сворачивает и паркуется.
Выскакивает из машины, почти бегом направляясь к крыльцу круглосуточной аптеки.
Так… И на что я только что подписалась? Где он меня переиграл?
Хмуро смотрю на дверь аптеки, перебираю в памяти разговор.
Я сказала, что не поеду. Он предложил альтернативный секс. Я ответила, что мне больно.
— Блин, громила долбаная! — бормочу, наблюдая за лёгким пружинистым шагом возвращающегося секс-гиганта.
Надо было валить отсюда, пока не поздно. Чтобы одному сексуальному маньяку неповадно было воровать студенток из общежития и везти под покровом ночи в свою берлогу!
Пусть бы побесился, понервничал.
Хотя нет… Не вариант.
До общаги несколько километров, платье на мне не для прогулок. Телефона нет, денег нет, на улице тёмная ночь. Отличная добыча для настоящих маньяков и просто озабоченной или подпитой молодёжи.
Если уж маньяк, то свой, родной, до боли знакомый.
Громыхайло ныряет в машину, кидает на заднее сиденье пакет и подмигивает.
А довольный-то какой!
— Гром, если там то, о чём я думаю, я из тебя котлету сделаю, — предупреждающе рычу, указывая на пакет.
— Что именно, мармеладка?
— Что-нибудь эдакое, с подвывертом, — цежу.
— Я не знаю, о чём ты думаешь, поэтому разграбил весь отдел восемнадцать плюс, — он лыбится, выворачивая на дорогу. — Уверен, там обязательно найдётся что-нибудь эдакое. И стопроцентно с подвывертом.
— Я тебя убью! — шиплю, чувствуя, как от мелькающих перед глазами картинок внутри всё скручивается в тугой сладкий узел.
Маньяк!
И я маньячка!
Мы оба с ним чокнутые!
— Я тоже… — хмыкает Громель, сворачивая в какой-то двор. Тормозит, тут же тянет меня к себе, шепчет на ухо: — Тоже тебя люблю, мармеладка. И соскучился. Очень.
— А я по тебе — нет! — веду губами по колючей щеке, прикусываю нижнюю губу, оттягивая. — Я тебя ненавижу!
Ныряю в поцелуй как в омут. Жадно и несдержанно лапаю крепкое мускулистое тело. А что он думал, только ему можно?
Но по довольному рычанию понимаю, что мой медведеобразный мучитель двумя руками за подобную инициативу. И не только руками.
Пока Громель тянет вверх подол моего платья, осторожно касаюсь ладошкой выступающего под джинсами бугра.
— Смелее, сладкая, — обдаёт горячим дыханием ухо, кладёт свою ладонь поверх моей, прижимая. — Ты же знаешь, как он рад твоему вниманию. И скучает не меньше меня.
— Да когда бы он успел соскучиться? — выдыхаю притворно недовольно. — Только было.
— Не только, а полчаса назад, — Гром ведёт пальцами по трусикам, заставляя меня выгибаться и раздвигать ноги шире. — Это очень долго.
Наглаживаю его бойца, нетерпеливо подаваясь бёдрами вперёд.
Как же мешает одежда…
Гром словно слышит мои мысли. Нетерпеливым движением тянет тонкую ткань в сторону.
Слышу треск.
Да чтоб тебя!
— Гром! Ты медведь! — возмущённо верещу, отпихивая его. — Нафига ты опять порвал мне трусы? Я по-твоему на швейной фабрике работаю?
— А нафига ты их надевала? — хмыкает он, поправляя ставший ненужным лоскуток.
— Тебя забыла спросить.
Стягиваю трусы с ноги и опускаю подол, перекрывая доступ жадному чёрному взгляду.
— Как я завтра буду возвращаться в общагу? Голой задницей светить?
— Ну нет уж. Голой задницей ты будешь светить только передо мной, — рыкает он, выскакивает из машины и через секунду открывает пассажирскую дверь. — Пошли.