Глава 15

Архимаг Виктор Зарен шёл по коридору больницы. Шаги его были бесшумны — дорогая обувь из мягкой кожи не издавала ни звука на кафельном полу. Белые стены, тусклый свет, запах лекарств и хлорки — он терпеть не мог больницы, но сегодняшний визит был необходим.

В голове крутились мысли, одна другой слаще.

Библиотека Григория Чёрного. Наконец-то.

Сколько лет он искал эти книги. Сколько сил потратил, перерывая архивы, допрашивая потомков старых родов, засылая людей в самые глухие уголки Империи. Учитель, гениальный безумец, спрятал свои труды так надёжно, что даже высшая магия не помогла их найти. Да как спрятал! Под самым носом! У себя же в имении. А Зарен где только не рыл — в том числе в самом Архиве, но так и не смог найти следа. Впрочем, Черный был не дурак — наверняка поставил сверхмощные укрывающие заклятия. Как ни горько признать, но в этом плане он превосходил Зарена.

А теперь — обычный ураган сделал то, что не удавалось лучшим агентам Зарена за десятилетия.

Ирония судьбы.

Григорий Львович, или, как он сам себя называл в последние годы, Григорий Чёрный, был гением. Безумным, опасным, но гением. Его эксперименты с некротической энергией, его попытки пробить врата между мирами, его дневники, полные формул и ритуалов, — всём теперь будет владеть он, Зарен.

Он чувствовал, как сила буквально течёт к нему сквозь пространство и время. Ещё немного — и эти книги лягут на его стол. Ещё немного — и он постигнет тайны, которые не снились даже лучшем императорским магам.

Когда Император умрёт — а это случится скоро, очень скоро, — в империи начнётся борьба за власть. И в этой борьбе победит тот, у кого будет больше силы. Зарен уже заручился поддержкой императрицы. Осталось лишь стать настолько могущественным, чтобы ни у кого не возникло сомнений, кто должен править Российской империей.

Он остановился у двери с номером 14.

Палата интенсивной терапии.

Зарен толкнул дверь и вошёл.

Земля ходила ходуном. Я лежал на спине, глядя в потолок, и чувствовал, как каждый толчок отдаётся в позвоночнике. Усадьба, кажется, уже рушилась — глухой грохот обваливающихся перекрытий смешивался с рёвом, который шёл из-под земли. Там, в глубине, просыпалось то, что должно было спать вечно.

Кто-то просыпается, а кто-то, такой как я, видимо уже уснет навсегда. Инородная сила, которую я поглотил, чтобы спасти моих спутников, убивала теперь меня, не давая даже пошевелить пальцем.

— Вставай, парень! — раздалось откуда-то сбоку.

Я попытался повернуть голову, но сил не было. Только краем глаза увидел коренастую фигуру, бегущую ко мне, перепрыгивая через трещины в земле.

Петрович!

Он подлетел, схватил меня под мышки, рванул вверх. Рванул крепко, не смотря на свои преклонные годы.

— Да поднимайся же, твою в коромысло! — заорал он, подхватывая меня удобнее. — Не здесь! Не здесь тебе помирать!

Я попытался помочь, но ноги не слушались. Они волочились по земле, как чужие, пока Петрович тащил меня наверх, к выходу.

— Как… — только и смог выдохнуть я.

— Рудольфовна прибежала. Все рассказала. Я на мотоцикл запрыгнул — и сюда. Сейчас вытащим…

— Мотоцикл! — выдохнул я, не веря собственному счастью.

— Сейчас дойдем, — сказал староста. — Ближе нельзя было поставить — раздавит технику к чертям. Терпи!

Мы вышли на улицу. Как же я был рад вновь увидеть этот хмурый пейзаж! Усадьба по-прежнему стояла, но сейчас выглядела еще более ужаснее — все колоны повалены, центральная стена перекошена, по ней ползет огромная трещина.

Петрович дотащил меня до старого «Урала», стоявшего метрах в пятидесяти от усадьбы, и буквально зашвырнул в коляску. Я мешком свалился на сиденье, ударившись головой о борт.

Старик прыгнул в седло, врубил передачу. Цокнул кикстартер. Мотоцикл взревел и рванул с места так, что я едва не вылетел обратно.

— Держись! — крикнул староста, вкручивая ручку газа до упора.

Сзади грохнуло. Я обернулся — крыша усадьбы оседала, поднимая тучи пыли. А из этой пыли, из самого центра, пробивался багровый свет. Два красных огня — уже знакомых, жутких.

— Не смотри! — заорал Петрович. — Не смотри туда! Проклятое место!

Я отвернулся. Мотоцикл прыгал по кочкам, подскакивал на корнях, но Петрович вёл его с какой-то звериной уверенностью, объезжая ямы и валуны на скорости, с которой нормальный человек разбился бы в первую же минуту.

Лес замелькал чёрными полосами, ветки едва не отхлестали по лицу. Я вцепился в край коляски, чувствуя, как сознание снова начинает уплывать.

— Не смей! — услышал я сквозь гул мотора. — Не смей отключаться, парень! Слышишь⁈

Я слышал. И держался.

Деревня вынырнула из темноты неожиданно. Петрович не сбавил скорости — влетел на улицу, подпрыгнул на колдобине, едва не перевернулся, но выровнял. Остановился у избы Рудольфовны так резко, что мотоцикл занесло и бросило на бок.

Я вылетел из коляски и покатился по земле.

— Твою ж… — выдохнул Петрович, вскакивая и подбегая ко мне. — Живой?

— Вроде, — прохрипел я.

Дверь избы распахнулась. На пороге стояла Рудольфовна — бледная, но уже трезвая, с полотенцем в руках.

— Заносите! — крикнула она. — Живо!

Петрович подхватил меня, взвалил на плечо и потащил в избу. Я успел заметить краем глаза Катю, бросившуюся ко мне, и Арчи, сидящего на крыльце с совершенно обезумевшим видом.

— Живой! — выдохнула Катя. — Боже, живой!

— Потом обниматься будете! — рявкнула Рудольфовна. — На лавку его!

Меня уложили. Старуха склонилась, разрывая на мне куртку, осматривая раны.

— Чёрная магия, — прошептала она. — Весь ею пропитан. Как он вообще жив остался?

— Помогите ему! — Катя схватила Рудольфовну за руку, вцепилась мёртвой хваткой. — Вы же можете! Вы же… ведьма! Сделайте что-нибудь!

— Ведьма⁈ — старуха рассмеялась. Потом высвободила руку, но не оттолкнула. Посмотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом.

— Ладно, попробую помочь, — сказала она тихо. — Но не знаю, удасться ли. То, что в нём — не болезнь. Не проклятие. Это — часть его самого теперь.

Она ушла в свою комнату, загремела там чем-то. Вернулась с узлом, развернула на столе. Свечи, пучки трав, нож с чёрной рукоятью, и — кусок мела, жёлтого, похожего на воск.

— Разденьте его до пояса, — приказала она Кате. — И на пол переложите. Если стоять не может — посадите, прислоните к стене. Петрович, чего встал? Помоги!

Катя и староста подхватили меня, приподняли. Я попытался помочь, но руки висели плетьми. Девушка прислонила меня спиной к холодной печи, стянула куртку, сняла рубаху.

Рудольфовна уже чертила вокруг меня круг. Мел ложился ровно, уверенно — старуха явно делала это не впервые. Символы, которые она выводила на полу, были мне смутно знакомы. Кажется, я такие уже видел — в книгах того колдуна в его подземной библиотеке.

— Сиди смирно, — сказала она, зажигая свечи по углам круга. — И не бойся. Что бы ни происходило — не выходи из круга.

Я сипло рассмеялся — выходить из круга? Да даже при большой желании я бы не прополз и сантиметра.

Старуха встала напротив меня, подняла руки с ножом и пучком трав. Начала говорить.

Голос у неё изменился — стал глубже, ниже, в нём появились вибрации, от которых у меня заныли зубы. Слова были незнакомые — не русские, не церковнославянские, вообще ни на что не похожие.

У дверей стоял Петрович, прислонившись к косяку, курил. Руки не дрожали. Лицо — обычное, будничное, будто он не из-под развалин только что вытащил полумёртвого парня, а пришёл на посиделки.

— Петрович, — окликнула его Рудольфовна, вытирая пот со лба. — Подойди. Поджечь надо.

Она протянула ему пучок сухой травы. Староста переложил папиросу в левую руку, правой взял траву, чиркнул зажигалкой. Сухие стебли вспыхнули ровным, бездымным пламенем.

— Держи, — он вернул пучок старухе и снова прислонился к косяку, затягиваясь папиросой.

Рудольфовна принялась окуривать меня дымом, но я краем глаза следил за Петровичем. Он смотрел на всё происходящее с интересом — спокойным, оценивающим, будто знал, что сейчас увидит. Ни тени удивления, когда старуха чертила руны. Ни страха, когда свечи гасли сами собой. Только лёгкое прищуривание, когда чёрные нити попытались вырваться из моей груди.

— Сильная у тебя магия, Рудольфовна, — сказал он, стряхивая пепел на пол. — Я и не знал, что ты так можешь.

— Много ты обо мне знаешь, — огрызнулась старуха, но в голосе её не было злости — только усталость. — Пятьдесят лет рядом живём, а ты имени не знаешь. Все Рудольфовной называешь.

— Дык я же… так ведь, это самое… — Петрович потупил взор.

Рудольфовна махнула рукой — мол, не мешай. Обошла меня, закончила окуривание, бросила траву в печь.

— И что, поможет? — тихо спросила старосту Катя.

— Пока не знаю, — Петрович глубоко затянулся, выпустил дым к потолку. — Посмотрим.

Он докурил, аккуратно затушил окурок и вышел в сени.

— Пойду воды принесу, — донеслось оттуда. — Ему пить надо будет, когда очухается.

Рудольфовна посмотрела ему вслед и покачала головой.

— Старый пень, — сказала она тихо.

И начала вновь читать молитвы. Жуткие каркающие слова и звуки наполнили комнату.

Я почувствовал, как внутри меня что-то дёрнулось. Та самая чёрная магия, впитавшаяся в кости, сжалась, будто ей стало больно. Но не ушла. Только затаилась глубже.

Рудольфовна нахмурилась. Повторила снова — громче, резче, вкладывая в слова всю силу. Нож полоснул воздух перед моим лицом, и мне показалось, что на миг я увидел, как из груди вырываются чёрные нити, тянутся к старухе, но не могут оторваться.

— Не поддаётся, — прошептала она. — Вцепилась в самое нутро.

Она опустила руки. Свечи в круге погасли все разом, будто их задуло невидимым ветром. Рудольфовна покачнулась, оперлась о стол.

— Не могу, — сказала она устало. — Не выходит. Слишком глубоко. Слишком сильно. Он не просто коснулся той стороны — он впустил её в себя. Добровольно. В ярости. Теперь это часть его.

— То есть… он умрёт? — одними губами прошептала Катя.

— Не знаю, — честно ответила Рудольфовна. — Может, выживет. Может, нет. Это не моя магия, не моя сила. Тут нужно что-то другое.

— Что же делать?

Повисла гнетущая тишина. На Катин вопрос ответа так и не последовало.

Я лежал на лавке, чувствуя, как чёрная магия растекается по телу, тяжёлая, как ртуть, и горячая, как расплавленный металл. Катя держала меня за руку, Рудольфовна хлопотала у печи, Петрович курил в сенях.

И вдруг — тёплое, шершавое прикосновение к щеке.

— Не дёргайся, — раздался тихий, едва слышный шёпот прямо в ухо. — Слушай меня.

Арчи. Он улёгся рядом, прижавшись к моей голове, и делал вид, что вылизывает мне волосы — обычный кот, ухаживающий за хозяином.

— Только ты сам можешь себе помочь, — прошептал он, едва шевеля губами. — Понимаешь? Не Рудольфовна, не эликсир, не я. Ты. Потому что эта сила — она теперь твоя. Ты её поглотил. Ты её выпил. Значит, ты можешь ей управлять.

— Как? — прошептал я одними губами.

— Направь её обратно. В себя. В свой дар. Сейчас она просто лежит внутри мёртвым грузом, отравляет тебя. Но если ты заставишь её работать — она станет топливом. Усилит твой дар. Сделает тебя сильнее. Сожги ее как горючее.

— Я… я не умею, — выдохнул я.

— А ты думал, легко? — в кошачьем шёпоте послышалась усмешка. — Пробуй. Иначе…

Он не договорил, но стало понятно и так что будет в противном случае.

Я закрыл глаза.

Внутри меня сейчас была не просто пустота — там бурлил целый океан чужой, чёрной, некротической силы, которую я выпил из стражей. Она не желала подчиняться мне. Она хотела жить своей жизнью, переварить меня, сделать своим вместилищем.

— Ну нет, — прошептал я. — Я здесь хозяин.

Я позвал свой дар. Пустота отозвалась неохотно — она была залита этой чёрной жижей, словно мазутом, захлёбывалась в ней. Но я толкал, звал, требовал.

Проснись.

Ничего.

ПРОСНИСЬ!

И тогда я сделал то, что казалось безумием. Вместо того чтобы пытаться вытолкнуть чёрную силу наружу, я направил её — всю, до капли — прямо в сердце своей пустоты.

Боль ударила такая, что я задохнулся.

Тело выгнулось, затрещали кости. Мир взорвался чёрным и красным. Я чувствовал, как каждая клетка кричит, как рвутся жилы, как плавится костный мозг. Чёрная сила врезалась в пустоту, и они начали драться — насмерть, без правил, без пощады.

Кажется, я закричал, потому что ко мне подскочила Катя. Засуетилась Рудольфовна, но её голос потонул в грохоте моей крови. Волна красной боли захлестнула меня с головой, не давая вздохнуть. Я захрипел, поняв вдруг, что едва ли справлюсь с таким потоком и все уже предрешено…

А потом — тишина.

Чёрная сила перестала сопротивляться. Она потекла в пустоту, наполняя её, становясь ею. Пустота расширялась, росла, вбирала в себя эту тьму — и не умирала, а крепла. Становилась больше. Глубже. Сильнее.

Я почувствовал, как по телу разливается жар.

Получилось?

Я открыл глаза — и успел увидеть встревоженное лицо Кати, усатую морду Арчи и тёмный потолок избы.

А потом темнота накрыла меня с головой. Я потерял сознание.

Больничная палата была небольшой, но чистой. Единственное окно выходило во внутренний двор, за ним серело утреннее небо. Архимаг вошёл в палату и бесшумно прикрыл за собой дверь

На койке, укрытый тонким одеялом, лежал человек.

Зарен медленно подошёл к кровати, остановился в изножье, глядя на неподвижное тело. Лицо лежащего было серым, осунувшимся, с глубокими тенями под глазами. Губы шевелились, беззвучно повторяя что-то, ведомое только ему. Руки, лежащие поверх одеяла, слабо подрагивали.

Архимаг сложил руки на груди, задумчиво разглядывая пациента. Тот даже не заметил его присутствия — взгляд был устремлён в потолок, невидящий, отсутствующий.

— Ну что ж, — тихо сказал Зарен. — Посмотрим, что осталось от твоего разума.

Он поднял правую руку, растопырив пальцы. Губы зашептали — беззвучно, но с такой интенсивностью, что воздух вокруг начал сгущаться. Никаких артефактов, никаких вспомогательных средств. Только воля. Только знание. Только сила, накопленная десятилетиями служения тёмным искусствам. Настоящее искусство творения магии, неподвластное обычным магам. Недаром в его титуле стоит приставка «архи» — он первый из тех, кто и практикует магию на высшем уровне, недоступном другим.

Пальцы описали в воздухе сложную фигуру — невидимую, но от этого не менее реальную. Пространство вокруг неё пошло рябью, будто нагретый воздух над костром. Зарен сосредоточился, направляя энергию точно в цель — в разум человека, лежащего перед ним.

В палате стало холодно. Резко, мгновенно, будто кто-то открыл окно в середине зимы. Запотели стёкла, по стенам пробежал иней. Датчики у кровати зашлись пронзительным писком — сердце пациента начало биться часто-часто, с бешеной скоростью.

Лежащий дёрнулся. Всё тело выгнулось дугой, пальцы вцепились в простыню. Из горла вырвался хрип — низкий, грудной, полный боли.

— Смотри на меня, — приказал Зарен, и голос его зазвучал тихо, но с такой властностью, что, казалось, сами стены подчинились.

Пациент повернул голову. Глаза его — мутные, затуманенные — сфокусировались на лице архимага. В них мелькнуло узнавание. И страх.

— Босх, — жёстко сказал Зарен. — Расскажи, что случилось.

Губы Босха зашевелились. Из горла вырвался сип, потом хрип, потом — одно слово, выдавленное с невероятным трудом:

— Ни… Ни…

Зарен нахмурился, склонился ближе.

— Что? Говори!

И вскинул руки. Плотные волны магии побежали по воздуху. Босх застонал.

— Говори!

— Ни… — выдохнул Босх, и голова его бессильно упала на подушку.

Датчики зашлись ещё более отчаянным писком. Сердце колотилось, готовое выскочить из груди. На экране кардиомонитора цифры прыгали, зашкаливали, предупреждая о критическом состоянии.

Но Зарен уже не смотрел на монитор.

Он смотрел на Босха. Еще один магический пас — и лежащий выгнулся. А потом совсем тихо простонал:

— Ни… Николаев…