Глава 9

— Николаев! — голос Лыткина разрезал утреннюю тишину отдела, как нож масло. — Ко мне, быстро!

Я поднялся из-за стола, мысленно перебирая, что могло произойти. С Лыткиным нужно быть начеку, несмотря даже на то, что у меня есть один хороший рычаг управления им. Последние дни я старался вести себя тише воды, ниже травы, чтобы держать руку на пульсе с Алиной. Нельзя допустить того, чтобы ее узнали. Но, судя по разговорам, наш обман приняли за чистую монету.

— Николаев! Зайдите!

Лыткин восседал в своём кабинете с таким видом, будто лично управлял всей империей. Перед ним на столе лежал мятый конверт с сургучной печатью.

— Садитесь, — буркнул он, не глядя на меня. — Есть задание. Срочное. Командировка.

Я внутренне напрягся. Командировки в нашей работе обычно означали либо невероятную скуку, либо невероятные неприятности. Третьего не дано.

— Куда?

Лыткин пододвинул ко мне конверт.

— Деревня Заболотье. Где-то под Тихвином, в болотах. Пришло сообщение от старосты деревни — при разборе завалов в старой барской усадьбе обнаружили тайник. Судя по описанию — древние манускрипты. Семнадцатый век, может, раньше. Сами изъять не могут, в местной администрации у них тоже магов нет — заболели все разом. Так что нам переслали.

Я взял конверт, вытащил бумагу. Кривые каракули, написанные явно не слишком грамотной рукой, но смысл улавливался: нашли, лежат, приезжайте.

— Моя задача? — уточнил я.

— Описать, упаковать, подготовить к отправке в Архив, — отчеканил Лыткин. — Всё по стандартной процедуре. Инвентаризация на месте, предварительная оценка сохранности, упаковка в транспортные короба. Чтобы ни один листок не пострадал. — Он посмотрел на меня в упор. — Это ценная находка, Николаев. Если вы её запорете — лично прослежу, чтобы вы до конца дней перебирали картотеку в подвале.

Я едва сдержал улыбку — Лыткин храбриться, что котенок гавкать пытается.

— Я понял, Аркадий Фомич. Сроки?

— Три дня. Уложитесь — будете молодец. Не уложитесь — пеняйте на себя. — Он протянул мне подписанную командировку. — Машина казённая, водитель Степан вас отвезёт. Деньги на расходы получите в кассе. Вопросы?

— Никак нет.

— Тогда свободны. И чтоб сегодня после обеда уже выехали.

— Постойте… сегодня⁈ А вещи собрать?

— Я же говорю — задание срочное, — Лыткин занервничал. — Попросите Степана и по пути вместе заедете домой, соберите необходимое. Только быстро! Выехать должны сегодня к обеду. Прибыть — к вечеру. Ясно.

— Ясно.

Я вышел из кабинета, сжимая в руках командировочные документы. Заболотье. Глушь страшная, судя по названию. Но, с другой стороны, от Архива подальше — хоть немного выдохну от Лыткина и его интриг. Он, судя по всему, тоже хотел от меня избавиться, пусть и на время.

Лыткин вышел следом.

— Постой-ка. Я тут подумал… Негоже одному ехать — дел много, не справитесь. Нужен помощник.

Он оглядел офис.

— Ветрова! Вы с Николаевым в командировку поедете. Поможете ему.

У меня внутри всё оборвалось. Алину — в дальнюю командировку за двести километров отсюда? Девушке хватит и одного чтобы разорвать невидимую жизненную связь с Архивом и умереть.

— Аркадий Фомич, — как можно спокойнее начал я, — там же глушь. Дорога долгая, условия тяжёлые. А Алину только вчера устроили на работу. Зачем ее отправлять? Может, лучше кого-то из опытных? Костю, например?

— Костя занят, — отрезал Лыткин. — А Ветрова пусть учится. Практический опыт ей не помешает. — Он посмотрел на Алину. — Вы же не против, Алина… как вас по батюшке?

— Сергеевна, — ровно ответила девушка. Голос её не дрогнул, но я видел, как побелели костяшки пальцев, сжимающих край стола.

— Вот и отлично. Значит, решено. Да, и учтите: Заболотье — место глухое. Связи там нет, магический фон нестабильный. Обсидианы выдам конечно, но… В общем, осторожнее там.

— Аркадий Фомич, а можно я вместо Алины поеду?

Мы все разом оглянулись.

— Вы? — Лыткин удивлённо приподнял бровь. — Екатерина, вы-то тут причём? Я Ветрову посылаю.

— У Алины справка, — сказала Катя. — Освобождение от физнагрузок. Хроническое заболевание, знаете ли. Ей в болота нельзя, врачи запретили.

Я едва не поперхнулся. Про заболевание она, конечно же, врала, причем очень уверенно. Алина, стоящая рядом, замерла, боясь дышать.

— Что за заболевание? — подозрительно спросил Лыткин.

— Ну это, наверное, лучше у нее спросить. Скажи, Алина, — Катя глянула на девушку.

— Ну видимо серьезное. Я в детали не вникала, но справка есть. Можете проверить в медпункте.

Лыткин поморщился. Проверять ему явно не хотелось — возиться с бумажками, тратить время.

— А вы, значит, хотите вместо неё?

— Да. Практика очень хорошая, — Катя улыбнулась самой невинной улыбкой.

Лыткин посмотрел на меня.

— Николаев, вам Екатерина подходит?

Я внутренне выдохнул.

— Вполне, Аркадий Фомич. Мы с ней уже работали вместе. Сработались.

— А вы, Алина Сергеевна, не против остаться? Признаться, вы тут очень хорошо справляетесь, у меня к вам никаких нареканий.

— Я буду только рада остаться тут! — пискнула Алина.

Лыткин подумал секунду, потом махнул рукой.

— Ладно, без разницы. Мне главное, чтобы манускрипты доставили. — Он ткнул пальцем в Катю. — Значит, вы едете. Оформляйтесь как прикомандированная. Деньги до обеда успевайте получить, потому что в бухгалтерии переучет будет.

— Спасибо, Аркадий Фомич, — сказала Катя уходящему вслед Лыткину.

— Я думала, умру на месте, — прошептала Алина. — Катя… ты… спасибо тебе!

— Всегда пожалуйста! — улыбнулась девушка и хитро посмотрела на меня. — К тому же я и сама не против выбраться на свежий воздух из этого пыльного Архива. Тем более с таким спутником!

Я откинулся на сиденье старого, видавшего виды «УАЗа». Степан, коренастый мужик лет пятидесяти в промасленной кепке, уверенно крутил баранку, объезжая ямы на разбитой просёлочной дороге. За окном мелькали берёзы, перемежающиеся с чахлыми ёлками, и чем дальше мы уезжали от города, тем сильнее чувствовалось: здесь совсем другая реальность. Дремучая, глухая, пропитанная сыростью и тишиной.

Катя сидела рядом, прижимая к груди сумочку. Девушка молчала всю первую половину дороги, глядя в окно, и я чувствовал, что в этом молчании зреет какой-то важный разговор.

— Спасибо, что согласилась поехать, — наконец нарушил я тишину. — Без тебя мы бы не выкрутились.

Она повернула голову, посмотрела на меня с лёгкой усмешкой.

— Ты уже говорил. Три раза.

— Мало ли, — пожал я плечами. — Вдруг ты не расслышала.

— Расслышала. — Она отвернулась к окну. — Просто не понимаю, почему ты сразу не рассказал. Про Алину.

Я вздохнул. Этого разговора всё равно было не избежать.

— Потому что это не моя тайна. И потому что чем меньше людей знают, тем безопаснее. Для всех.

— Для всех или для неё? — Катя посмотрела на меня в упор.

Я замялся.

— Для неё. И для тебя тоже. Если бы Лыткин или, не дай бог, еще кто-то узнали, что в Архиве живёт бывший искусственный интеллект, который теперь работает у них под носом…

— Я понимаю, — перебила Катя. — Правда, понимаю. Но знаешь, Алексей, иногда мне кажется, что ты привык решать всё сам. Тянуть на себе. А люди вокруг — они просто статисты в твоём спектакле.

Её слова задели за живое.

— Это не так.

— Правда? — Она усмехнулась. — Тогда почему ты не сказал мне про Алину раньше? Мы же работаем вместе, мы… — она запнулась, — мы же друзья, я думала.

Я молчал, не зная, что ответить.

— Ладно, — Катя махнула рукой. — Проехали. Я не в претензии. Тем более, теперь я в курсе и даже помогла. Просто… имей в виду: если будут ещё секреты, я хочу о них знать. Не потому что любопытно, а потому что так безопаснее. Для всех.

— Договорились, — кивнул я.

Степан вдруг хмыкнул.

— Вы, городские, в таких краях наверное не бывали? Дремучие края!

— Что вы имеете в виду? — насторожилась Катя.

— А то и имею. — Степан сплюнул в окно. — Заболотье — место гиблое. Там испокон веку маги жили. Да не те, что у вас там, в Комитетах ходят. Изгнанники, староверы, отрешенные — вот кто там был. Выселяли туда все неугодных. Вот те там и жили. И силу свою пробовали. Не всегда удачно. А то, что неупокоенное, — оно покоя не знает. Вы уж поаккуратнее там, особенно ночью.

Машину тряхнуло на очередной кочке. Катя покосилась на меня.

— Весело будет.

— Когда было иначе? — усмехнулся я.

Колеса чавкали по грязи, лес за окном становился всё гуще, и чем дальше мы углублялись, тем сильнее я чувствовал: впереди нас ждёт что-то, к чему не подготовят ни командировочные, ни инструкции Архива.

— Ну всё, приехали, — Степан с силой крутанул руль, но колёса только взвизгнули и зарылись глубже в грязь. — Твою ж дивизию…

Мы сидели в машине уже полчаса, а за это время продвинулись метров на сто. Дорога — если это вообще можно было назвать дорогой, — превратилась в сплошное месиво после вчерашнего дождя. «УАЗ» отчаянно буксовал, но выбраться из ловушки не мог.

Степан вылез, обошел машину, почесал затылок. Закурил.

— Короче, тут такое дело… Застряли мы.

— Выбраться не сможем? Я бы подтолкнул, — предложил я.

— Темнеет уже. С утра надо — колеса откапывать, веток накидать. Сейчас не увидем.

— И что предлагаете?

— В машине переночевать.

— В машине⁈ — одновременно воскликнули мы с Катей.

— А чего? Я печку врублю — не замерзнем!

— Может и не замерзнем, но тесно ведь! Толком и не уснем! Далеко до деревни?

Степан нахмурил лоб.

— По той дороге, — он кивнул в сторону леса, — километра два. Вон за тем поворотом деревня будет.

— Два километра — это не много, пешком дойдем, — сказал я.

— Но… — начал Степан, но я оборвал его.

— Лучше переночуем в деревне, а утром вернемся и вытащим машину.

Степан явно не хотел никуда идти.

— Я останусь, — наконец пробубнил он. — Не хочу машину бросать. Вы идите.

— Один останетесь? — спросила Катя.

— Да ничего страшного, — махнул водитель рукой.

— Я все-таки настаиваю, чтобы вы пошли с нами, — сказал я.

— Да я же…

— Степан!

— Ладно, — махнул рукой водитель. — Давайте сделаем так. Вы идите, а я попробую еще раз выбраться из грязи. Получится — хорошо, нет — тоже пойду в деревню.

Я переглянулся с Катей. Вариантов всё равно не было.

— Пошли.

Мы взяли рюкзаки, перекинули через плечо и зашагали по разбитой дороге. Степан остался копаться в грязи, матерясь сквозь зубы.

Лес. Дорога, разделяющая его надвое. И тишина — гнетущая, ватная, какая-то неестественная. Даже птиц не слышно. Только хруст веток под нашими ногами.

— Жутковато здесь, — тихо сказала Катя, невольно прижимаясь ко мне и оглядываясь по сторонам. — Как бы чего не случилось.

— Не каркай, — ответил я, но внутри и самому было не по себе.

Дорога петляла между высокими елями, корни которых выползали на поверхность, цепляясь за ноги. Сумерки сгущались быстро — в лесу темнеет всегда раньше, чем на открытой местности. Я включил фонарик на телефоне, но свет выхватывал лишь несколько метров вперёд.

— Смотри, — Катя вдруг остановилась и показала рукой.

Впереди, в просвете между деревьями, угадывались очертания избы, старой, бревенчатой, с покосившимся крыльцом и тусклым светом в окне.

— Сельская администрация, надо полагать, — сказал я.

Мы подошли ближе. Над дверью действительно висела выцветшая табличка: «Администрация сельского поселения Заболотье». Дверь была приоткрыта, изнутри пахло махоркой.

Я постучал, не дождавшись ответа, толкнул дверь. Внутри оказалась небольшая комната с черными от копоти стенами, парой столов, заваленных бумагами, и старой печкой-буржуйкой в углу. За столом сидел старик. Сдвинутые на самый кончик крючковатого носа очки вот-вот должны были упасть. Старик дремал.

— Есть кто дома? — нарочито громко произнес я.

Старик вздрогнул, проснулся.

— Чего…

Он поднял голову, оглядел нас цепким взглядом.

— Вам кого, молодежь?

Я протянул документы.

— А, командированные! — сказал он. — Ждали вас. Староста я, Петрович. По паспорту — Гарчук, Владимир Петрович. Проходите, садитесь. Чай будете?

— Здравствуйте, — Катя шагнула вперёд. — Нам бы отметить командировочные о прибытии да разместиться на ночлег.

Староста кивнул, начал рыться в ящиках стола.

— Всё чин по чину. Сейчас мы… как положено…

Наконец он достал печать. Внимательно оглядел ее, потом дыхнул и поставил печати.

— Вот. — Он отдал бумаги обратно. — А с ночлегом сейчас решим.

— У вас тут казённое жильё есть? — спросила Катя, оглядывая убогую обстановку администрации.

Староста хмыкнул, покачал головой.

— Казённое, говорите? Было. Давно. Изба для приезжих, при императоре Александре ещё построили. Только она лет десять как сгнила и завалилась. Никто к нам не ездит, денег на ремонт не выделяют. — Он развёл руками. — Так что сами понимаете.

— А где же нам ночевать? — Катя растерянно посмотрела на меня.

Староста поднялся, кряхтя, подошёл к окну.

— Есть у нас тут одна женщина, Рудольфовна. Бабка старая, одинокая, живёт на краю деревни. Дом у неё большой, комнаты пустуют. Она пускает иногда проезжих, за небольшую плату. Или за помощь по хозяйству. Я ей скажу, она вас примет.

Он взял со стола керосиновую лампу, зажёг.

— Пойдемте, провожу. А то стемнеет совсем, не найдёте.

— Кстати, насчет стемнеет… — переспросил я, вспоминая недавние белые ночи Питера. — Вроде же…

— Белые ночи? — угадал мои мысли старик. И хмыкнул. — Тут место странное. Говорил уже вам. И белых ночей не бывает. Темно — хоть глаз выколи. Отъедешь от деревеньки нашей пару километров — светло. А чем ближе — тем темнее. Вот такая аномалия.

Мы вышли на крыльцо. Лес за деревней чернел сплошной стеной. Где-то далеко ухнула сова.

— А машина? — спохватилась Катя. — У нас водитель там, в лесу застрял.

— Доедет, — махнул рукой староста. — Я тут еще буду, дождусь его. Если припоздниться — у себя в администрации размещу, на тахте.

Мы пошли по тёмной улице мимо спящих изб, мимо собак, которые даже не залаяли — только проводили нас настороженными взглядами.

Староста Петрович шагал впереди с керосиновой лампой, освещая дорогу. Жёлтый свет выхватывал из темноты покосившиеся заборы, заросшие палисадники, и вдруг — каменную ограду, за которой угадывались очертания церкви.

Я замедлил шаг. Церковь была старой, явно заброшенной. Крест на куполе покосился, окна забиты досками, в щелях — чернота, густая и непроглядная.

— Давно закрыта? — спросил я, кивая на ограду.

Петрович остановился, поднял лампу повыше, осветил крест.

— Да уж лет пятьдесят, поди. Священник последний помер, нового не прислали. Да и не ходят сюда. Место нехорошее.

— Нехорошее? — подала голос Катя, прижимаясь ближе.

— Ну да, — пожал плечами старик. — Усадьба еще эта, — староста махнул рукой куда-то в темноту. — Вон там, за леском. Барина того старого, про которого мы вам писали.

Я встрепенулся. Разговор про манускрипты сам шёл в руки.

— Расскажите, Владимир Петрович, — попросил я. — Что за барин? Где нашли книги?

Староста вздохнул, переложил лампу в другую руку и пошёл дальше. Мы заторопились следом.

— Давно это было, — начал он, глядя себе под ноги. — Лет восемьдесят, а может, и больше. Жил тут барин, Григорий Львович его звали. Богатый был, знатный. Усадьбу себе отгрохал — загляденье. Парк, пруды, оранжереи. В гости к нему из самого Петербурга приезжали. Конечно, не барин настоящий, не помещик — ушло уже то время. Но… это мы его так за глаза называли, повадки у него такие остались, барские.

— А чем прославился? — спросила Катя.

Староста хмыкнул.

— Душегубом прославился, милая. И колдуном.

— В каком смысле?

— В прямом, — Петрович остановился, повернулся к нам. — Слухи ходили, что барин наш тёмными делами промышляет. Люди у него пропадать стали. Наемные рабочие. Сначала по одному, потом по несколько. Искали — не находили.

— И что, никто не жаловался?

— Жаловались. — Староста усмехнулся. — Только барин-то не простой был. Связи имел. Говорю же, гости к нему высокие чины из самого Петербурга ездили.

Катя плотнее запахнула куртку — начинало сквозить.

— И что с ним стало?

— А чёрт его знает. — Петрович пожал плечами. — Пропал он. В одночасье. Дом стоял, а людей нет. Барин исчез, дворня исчезла, даже скотина. Пусто. И с той поры место это проклятым считается.

— А манускрипты? — напомнил я. — Где их нашли?

— А вот тут самое интересное, — староста понизил голос, хотя кругом ни души не было. — Недавно ураган прошёл, старый тополь возле усадьбы вывернуло с корнем. А под корнем — ход. В подземелье. Мужики наши полезли, а там — сундуки. С книгами. Древними, на непонятном языке. Мы трогать не стали, запечатали как было. Мало ли что. Вот и вам сообщили.

Мы прошли ещё немного. Впереди показался покосившийся дом с двумя освещёнными окнами. За ним угадывалась чёрная стена леса.

— Рудольфовна тут живёт, — кивнул староста. — Хорошая бабка, не бойтесь. Пустит, накормит. А завтра с утра и на усадьбу сходите.

Мы поднялись на скрипучее крыльцо. Староста постучал — три раза, коротко, будто по условному сигналу. За дверью долго было тихо, потом послышались шаркающие шаги.

Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щель можно было разглядеть вошедших. В лицо пахнуло чем-то горьким, лекарственным.

— Кого там несёт? — голос был низким, хриплым.

— Свои, Рудольфовна, — отозвался староста. — Командированные из города. Переночевать надобно. Пустишь?

Дверь открылась шире. На пороге стояла женщина лет семидесяти, сухая, жилистая, с седыми волосами, стянутыми в тугой пучок. Одета в тёмное платье и застиранный фартук. Глаза — светлые, почти бесцветные — смотрели на нас без всякого выражения. Не враждебно, но и не радушно.

— Городские, — произнесла она, оглядывая нас с ног до головы. Взгляд задержался на мне, на Катином лице, снова на мне. — Проходите.

Мы шагнули через порог.

Внутри было чисто. Большая печь занимала полкомнаты, вдоль стен — лавки, в углу стол, накрытый льняной скатертью. Вместо электричества — керосиновая лампа, хотя проводка вроде была. Пахло хлебом и той самой горечью — кажется, полынью.

— Комнаты в той стороне, — коротко сказала Рудольфовна, кивая на в темный коридор. — Две. Парень справа, девка слева. На ужин опоздали, поздно уже. Завтра поедите.

Она развернулась и ушла за печь, даже не спросив имён.

— Хлебосольно, — шепнула Катя. Я только плечами пожал.

Староста уже стоял в дверях.

— Ну, бывайте, — сказал он. — Завтра заходите в администрацию, покажу дорогу к усадьбе. Тут недалеко, через лес. — Он помялся, потом добавил тише: — Вы это… Рудольфовну не бойтесь. Она суровая, но справедливая. И не чужая. Много чего знает, много чего видела. Может, и пригодится вам.

Он вышел, и дверь за ним закрылась с тяжёлым стуком.

Мы с Катей переглянулись.

— Ну что, — сказал я. — Пошли выбирать комнаты.

В коридоре и в самом деле оказалось две двери — одна направо, другая налево, как и сказала хозяйка. Катя заглянула в свою комнату, кивнула — чисто, кровать, тазик для умывания.

— Спокойной ночи, — сказала она. — Если что — кричи.

— Взаимно.

Она скрылась за дверью. Я вошёл в свою.

Комната оказалась маленькой, почти кельей. Узкая кровать, застеленная серым одеялом, деревянный стул, тумбочка с керосиновой лампой. Окно выходило в темноту — ставни закрыты. Пахло сыростью и мышами.

Я скинул рюкзак на пол, чтобы разобрать вещи.

И замер.

Рюкзак… зашевелился!