24

**

— Это причина, по которой ты не подпускаешь никого близко, мастер? Ты не позволяешь себе любить из-за своего дара?

Он задал этот вопрос, когда Особняк-Вне-Времени уже виднелся впереди во всём своём пугающем, поглощающем великолепии. Здесь-и-Там смотрела на него, и тошнота стояла у неё в горле комком.

Она видела этот дом во снах.

Она видела его горящим в зареве пожара.

Она видела…

Вопрос вырвал её из кошмарных воспоминаний и погрузил в Неловкую Ситуацию. Этот мальчишка…

В другое время, возможно, она была бы с ним нежна и пощадила его чувства.

Но не прямо сейчас.

— Да, — сказала Здесь-и-Там самым мерзким своим голосочком, — разумеется, ты меня раскусил. Я не позволяю себе любить тебя из-за травмы! Разве это не очевидно? Я сижу вечерами в саду, глядя на дождь, мечтательно ощипываю цветочек и закрываю своё сердце на множество замков, чтобы чувства в него не просочились… Ты какого-то такого монолога от меня ожидаешь? Тебе что, сестра-Помело дала почитать её личную библиотеку?

— Вообще-то это был брат-Пельмень, у сестры-Помело там только весенние книги без романтического контекста. И ты увиливаешь от ответа…

Она неприятно хохотнула.

— Нет, драгоценный мой ученик, я не увиливаю от ответа, я пытаюсь дать тебе ментального пинка. Я бы дала и реального, по зубам, чтобы лучше запомнилось, но да здоровье не то… Неприятность, слушай и запоминай: никогда — и я имею это в виду, никогда — не ищи оправданий для нелюбви, своей или чужой. Нет там никакого дефекта, который можно исправить, никакого ответа на вопрос “почему?”, никакой трагической предыстории, которая что-то изменит для тебя лично, пока тебе не идут навстречу. Тебя или любят, или нет! И это не что-то, поддающееся контролю или логичесчким доводам. Не начинай копаться в причинах, если ты не ментальный лекарь и тебе за это не платят. Если тебя не любят, разворачивайся и уходи. Потому что не может быть там никаких оправданий, по определению. Любовь по-другому работает.

Его рука сжалась вокруг её ладони; она чувствовала одновременно облегчение и сожаление от того, что не может заглянуть ему в глаза.

— Но ты всё ещё не отвечаешь на мой вопрос, учитель, — сказал он тихо.

— Я-то отвечаю, это ты не желаешь слышать!.. Знай, это мой самый главный урок тебе. Помни его, даже когда не помнишь меня, — её голос напитался силой, оставляя след, — я — не таинственно-мечтательный персонаж из истории, который однажды обжёгся о страдание и теперь отрицает любовь, в глубине души отчаянно её желая. Я — старая, почти восьмисот лет от роду, перечница, которая живёт, как нравится, и любит, кого и как хочется. Вот и вся разгадка твоей загадки. Да, я любила; да, я теряла. Да, дар мастера времени добавляет в эту кашу изрядную порцию дохлых мух. Да, больно бывало и хорошо тоже, потому что это всегда два в одном, ты не получаешь одно без другого. Но я живу как живу, потому что хочу так жить, потому что выбрала свои приоритеты и им следую. Не смотри на меня, как на трагическую фигуру, не ищи оправданий тому, что я сделала…

..Особенно когда вспомнишь…

Она не заметила, как они подошли, но Особняк-Вне-Времени уже возвышался над ними, безжалостно глядя в душу пустыми окнами. Так быстро… Казалось бы, миг назад она видела его издалека, но что теперь? Они уже стояли у двери — о, сколько раз она приходила к этой двери в своих снах! — и серебрянный молоточек в виде пожирающего свой хвост змея сверкал на неё насмешливо рубиновыми глазами.

Последний шанс повернуть назад, но она не станет.

— Поставь меня на землю.

— Твои ноги…

— Они исцелились достаточно, — они никогда не исцелятся, увы.

Она встала и гордо распрямилась (имульс, полностью блокирующий боль, работает недолго, но ей хватит). Она потянулась к молоточку и осторожно обвила пальцами мастерски сделанную змею.

Ты дошла до этой точки, — сказала она себе, — так имей теперь смелость хотя бы посмотреть ему в глаза.

У неё осталось не так уж много этой самой смелости — орден Паникёров, чего от неё хотеть-то? — но своими играми она собиралась ранить своего ученика, возможно, даже больше, чем изначально предполагала. И только за это она была ему должна.

Она всегда говорила себе, что не делает ничего плохого. Что он — взрослый и самостоятельный человек, которому давно пора распрощаться с глупыми одержимостями. Что его чувства больше напоминают привязанность охотничьего пса к новому, доброму хозяину, чем любовь (и о, как старательно она старалась не думать эту мысль!). Что никто не пострадает от того, что он потеряет эту “любовь”. Что забыть её для него — к лучшему.

Теперь, стоя на пороге Дома-Вне-Времени, она больше не могла лгать самой себе. Плохо или хорошо, настоящие чувства или ненастоящие (и кто она такая вообще, чтобы оценивать подлинность чужих чувств? кто дал ей право? кем она себя возомнила?), она всё ещё отчаянно труслива. И крадёт у него намного больше, чем имеет право просить.

Вздохнув, она заглянула в его глаза, как умирающий от жажды заглядывает в слишком глубокий колодец с видимой, но недостижимой водой. Она бы просила у него прощение, если бы не осознавала, что это намного хуже. Намного подлее. Потому что он бы простил, прямо сейчас; в этих глазах было слишком много доверия, куда больше, чем она заслуживала.

И возможно, ей стоило бы сказать ему что-то умное, возвышенное, как положенно учителю, но правильные слова застыли в её горле.

— Не прощай меня, — выдохнула она вместо того.

Он моргнул.

— Мастер?..

— ..Потому что, в конце строчки перед точкой, я — всего лишь эгоистичная стерва, которая взяла в руки твоё сердце и не пожелала отдать своё в ответ. Не потому что меня кто-то сильно обижал, нет — никогда на моей памяти сильные чувства не были моей стезёй, и я не склонна бегать от них кругами, как тот, кто построил это место. Я не отвечала взаимностью, потому что у меня другие приоритеты. Потому что множество вещей на этом свете для меня важнее, чем ты. Потому что ты слишком молод, даже если по меркам обычных людей уже считаешься почтенным человеком средних лет — но мы маги, и мы стареем иначе, и ты не жил первые двадцать лет своей жизни, ты существовал, и это неправильно... Потому что с самого начала я взяла тебя в ученики ради своих собственных целей.

Потому что, даже если ты забудешь, твоя душа не забудет.

Мы не забываем, как я могла об этом забыть? Или может я просто слишком не хотела об этом думать? Но чем я тогда лучше того безумца, что сотворил это полное кошмаров место?..

Память уйдёт, но боль от предательства останется, следуя за тобой неустанно.

Потому что мы не забываем, не на самом деле.

Особенно то, что очень хотим забыть.

Он моргнул.

— Мастер, — протянул он мягко, — я знаю, что значит быть использованным, поверь мне. Я был Псом Дома Фаэн, помнишь? Она забрала меня к себе на обучение, когда мне было лет пять. Она стояла за смертью моей матери. Она дала мне образование только для того, чтобы я стал её оружием.

Здесь-и-Там передёрнуло. Они, разумеется, проходили через всё это, когда она восстанавливала его ментальное равновесие; она знала подробности даже больше, чем хотела бы знать.

— Я отличаюсь от неё не так сильно, как кажется, — признала она.

Он на это только фыркнул.

— Я знаю, что значит быть использованным. И вижу отличие. С тобой всё иначе, и никогда не предполагай иного. Вне зависимости от того, что так гложет тебя прямо сейчас… Я прощу тебе что угодно, мастер. Я всегда буду на твоей стороне. Ты можешь верить, что это заблуждения человека, чей разум ты восстановила из пепла, но это не изменится. Я не изменюсь.

Печаль и ирония заключались в том, что она и сама начинала в это верить.

Она помедлила, а после тихо заговорила; она была должна ему хотя бы это объяснение.

— Во времена моей юности, этот мир был… жесток к женщинам. Ещё более жесток, чем наше здесь и сейчас. Нас калечили, переламывая кости стоп, продавали без права возразить. Мне повезло родиться в семье выходца из южных племён, которые не перематывали своим дочерям стопы. “Что с этих варваров взять?” — говорили об этом жители долины. Люди порой видят варварство в нежелании пытать других людей, не забавно ли это устроено?.. Не важно. Даже если мне повезло не остаться калекой, неспособной толком ходить, что уже большая удача по тем временам, всё равно перспективы мои не впечатляли — я должна была стать младшей женой одного из самых состоятельных людей в городе. Большой мезальянс, потому что моя семья не отличалась богатством и родовитостью, но мой дар с лихвой компенсировал эти недостатки. Мой жених, чиновник пятидесяти что ли лет от роду, очень хотел себе сыновей-магов и вечно юную жену. И да, даже в мире культиваторов женщины с даром считались в первую очередь теми, кто однажды родит одарённых сыновей. Только три или четыре ордена принимали женщин на постоянной основе, остальные просто брали нас на обучение на несколько лет, чтобы научить сохранять молодость и обращаться с “женскими науками”. После нас сдавали в руки мужа… По крайней мере, таков был план для меня.

— В какой орден?..

— Меня отдали в Лисьи Шаги. Там я провела время, обучаясь. Мои родители, получив аванс за мою продажу, или как там это правильно называется, считали годы, пока я войду в брачный возраст и они смогут благополучно сбыть меня с рук, получив остальное. Потому, даже когда учителя в Лисьих Шагах увидели мой талант и попытались перекупить меня (они иногда брали самых одарённых девочек на полноценное обучение), мои родители отказали им. Талант не имел значения. И чем старше я становилась, тем больше я чувствовала отчаяние. Учителя из Шагов смотрели на меня с сожалением, с которым любой наставник глядит на потерянный талант; мои сверстники, куда менее талантливые чем я, уже налаживали контакт со своими тотемными зверями. Я же хотела стать культиватором, и ничего больше; я хотела спасать и учить, повидать мир и стать главой ордена. Именно тогда один из учителей осторожно подал мне идею. Сбеги я просто так, меня бы быстро нашли, да и не могла женщина путешествовать сама по себе в те времена. Потому натянула на себя мужскую одежду, подкорректировала немного свой облик и начала новую жизнь.

Она моргнула, стараясь прогнать множество воспоминаний, стоящих перед глазами.

— Я была очень одинока, — призналась она тихо. — Нигде и ни с кем я не могла найти своё собственное место. В Шагах, у меня мало находилось общих тем со сверстницами, которые преимущественно обсуждали будущих мужей, свадьбы, наряды и подобные, не слишком мне интересные, темы. Общаться же с мальчишками правила запрещали, любой разговор считался уроном для репутации. Потом, когда я сбежала… Жизнь беглеца и лжеца — никогда не сказка. В те дни для женщины носить мужскую одежду считалось преступлением, и серьёзным, равно как и побег от брачных обязательств. Всегда оставаться настороже, никому не доверять правду о себе, вечно бродить по миру, нигде не задерживаясь надолго… Мне однажды казалось, что это будет просто. Я ошибалась.

Она помнила это одиночество, то, которое не зависит от количества окружающих тебя людей, то, что приходит с необходимостью хранить тяжелые секреты, с неспособностью говорить ни с кем откровенно. По её скромному мнению, это можно считать самым одиноким из всех возможных одиночеств. Многие недоооценивают его вес, но оно тяжелее, чем кажется.

— Я развивала свой дар мастера времени, как могла самостоятельно, и со временем построила себе относительно стабильную репутацию. Именно тогда меня пригласили к деве из относительно родовитой, но в целом посредственной семьи. С совсем юного возраста она, красавица с латентными хтоническими способностями, была обещана в наложницы главе дома Фаэн. Для её семьи, просто отличная сделка. Сама она, впрочем, тоже предвкушала этот шанс. Всегда полна амбиций, эта девчонка… Лин-Лин. Тогда, её так называли. По всем признакам, её ожидало блестящее будущее, но вот в чём проблема: чем старше она становилась, чем ближе подходило время подготовки к свадьбе, тем серьёзнее становились её кошмары. Видишь ли, она помнила неслучившееся. Несколько видений, откровенно неприятных, предвкушающих мрачный финал, мучили её неустанно, и она не могла от них освободиться.

Он молчал и смотрел, не отрываясь. Здесь-и-Там приказала себе не отводить глаза во что бы там ни было.

— Как ты знаешь, порча или другая форма магического вмешательства — дело обычное, когда доходит до важных браков. Традиционные семьи никогда бы не приняли “порченную” невесту, и под порченностью под правильным соусом можно понять много чего разного, начиная от родственников-преступников заканчивая проблемами со здоровьем. Бывали случаи, когда нервный обморок становился причиной для расторжения брака. Что уж говорить о ложных воспоминаниях, намекающих на потенциальную ментальную болезнь?.. Потому совершенно логично, что семья предположила саботаж. Они бегали кругами, пытаясь найти решение, но состояние Лин-Лин между тем становилось всё хуже. Её могли признать безумной, и это стало бы огромной проблемой для всей семьи. Именно тогда, в отчаянной попытке найти хоть кого-нибудь, они позвали меня.

— Ты могла помочь ей.

— Да, я знала что делать, — прикрыла глаза Здесь-и-Там. — Но всё не так просто было с этой ситуацией. Видишь ли, она обладала слабыми зачатками дара мастера времени. Её мучили видения о её собственном возможном будущем, поглощая её и пересиливая. Касаясь её, я видела два основных возможных варианта развития событий. Я могла развернуться и уйти, оставив её наедине с кошмарами будущего. Но тогда её брак был бы разрушен, и любящие родственники просто тихонечко убили бы её. Просто чтобы “избавиться от позора”. Ужасная и невменяемая практика, но в те времена подобное случалось постоянно. Второй вариант… Я могла бы помочь ей. И тогда, с огромной долей вероятности, однажды её кошмарное будущее сбылось бы. Но перед тем… она бы изменила мир. Подлинно и во многих смыслах. Она бы уничтожила одни жизни и спасла другие. Она привела бы свой дом к величию и руине.

— И ты выбрала вариант номер два… Мастер, это объяснимо. Ты милосердна. Ты спасла её, потому что считала это правильным. Ты спаешь людей.

— Нет. Ты очень серьёзно путаешь меня с кем-то, дорогой мой. Я далеко не всегда спасаю, и только тех, кого, по моему мнению, стоит спасать; встречая будущих потенциальных монстров, я осторожно взвешиваю варианты. И всегда прикидываю количество потенциальных жертв. С Лин-Лин… Это оказался сложный выбор. Самым лучшим было бы забрать её из того дома и обучить, но тогда на то не было ни одного шанса. Ограниченный выбор, всё такое. Сейчас я бы взяла такую, как она, в ученицы, и сделала бы в итоге из неё отличного хтонического мага. Но в тех обстоятельствах, с теми ограничениями… Такая, какая я есть сейчас, я в итоге поступила бы так же точно, как в молодости. Не из милосердия, но потому что будущее может сбыться, а может и нет, и судьба мира была слишком переплетена с этой девочкой, чтобы позволить ей просто сгинуть. Её смерть принесла бы слишком много непонятных переменных, и не факт, что даже к лучшему… Я нынешняя позволила бы времени идти своим чередом, стараясь осторожно повлиять со стороны там и здесь, чтобы предотвратить самое худшее. Но я, такая как я была тогда? О, я не думала ни о чем подобном, даже близко. Я просто не хотела потерять своего самого первого друга.

Ну вот, эти слова прозвучали... Глубоко вздохнув, она продолжила:

— Она быстро стала мне очень дорога, понимаешь? Потому что мы были похожи — амбициозные, решительные, умные… Вынужденные притворяться, пойманные в ловушку мира, где нашего мнения никто не спрашивал, где наши мечты ничего не стоили. У неё тоже не было друзей. Все девушки её круга ненавидели её, потому что её избрали невестой дома Фаэн. Мужчинам не позволяли к ней подходить и близко, потому что да, в те времена женщина и мужчина наедине — уже повод считать женщину “порченной”, если мужчина не отец, брат или муж. Исключение — только наставники и лекари, приносящие соответствующие обеты. Я принесла очень серьёзные клятвы, когда начала её лечить, потому мне позволяли проводить с ней время — “общество этого странствующего монаха идёт девочке на пользу”, говорила мать семейства. И да, как для меня, для Лин-Лин я стала первым другом.

Он смотрел на неё внимательно, задумчиво, но не сердито.

— Она знала, что ты женщина?

— Догадалась в какой-то момент… У неё блестящие мозги, всегда были. Идеально заточенные для игр и интриг.

— Это правда, — усмехнулся он.

Горло Здесь-и-Там сжалось. Значит, он понимает — но всё ещё смотрит на неё.

— Ты не обязан хвалить её. По отношению к тебе, она была монстром…

— О брось, наставница, ты сама учила меня никогда не позволять эмоциям перевешивать здравые суждения. Монстр, не монстр, она бы не стала фактической императрицей, объединившей страну, если бы не эти её блестящие мозги. Она не смогла бы стать женой двух глав дома Фаэн подряд, потом матерью дома ещё при двух. Чтобы суметь провернуть нечто подобное, нужно быть блестящей. И стать монстром.

Здесь-и-Там медленно кивнула; он понимал, и это самое главное.

— Она приняла имя Фаэн Шо, войдя в дом мужа. Мы не виделись с тех пор столетия: гаремы относительно легко впускают, но выпускают нерхотней тюрем. Когда я всё же встретилась с ней, она уже вполне заслуживала звание монстра. Но для меня она осталась Лин-Лин — монстром, которого я выпустила в этот мир. Потому тебе не за что чувствовать благодарность: если бы не я, она бы не была твоей “матерью”.

— А я бы был? В смысле, родился ли бы я вообще в мире, где нет Фаэн-Шо? — уточнил он с любопытством.

— Я не знаю, — в этот раз она не солгала.

Брат-Неприятности тяжело вздохнул и, медленно подняв руку, положил ладонь ей на щёку. Она на мгновение прикрыла глаза, купаясь в его тепле.

— Наставница, я никогда не понимал этого раньше, но теперь знаю: быть мастером времени значит нести всю тяжесть мира на плечах. Послушай… Я не уверен, что происходит, но у меня есть некоторые догадки. И, если тебе нужно моё сердце в качестве жертвы, чтобы остановить Фаэн-Шо, то я отдам его без сомнений. Тебе не в чем себя обвинять; я твой. Я сделаю для тебя всё, что угодно, и это не блажь, но факт. Я обязан тебе всем.

Она смотрела в эти глаза, серьёзные и уверенные, и с внезапной горечью осознала, что он действительно имеет это в виду. Что это настоящее, и она собирается это уничтожить прямо сейчас.

И заблокированная боль начинает понемногу возвращаться, потому нет смысла тянуть — она решительно постучала четырежды. И, поскольку долги нужно отдавать, наклонилась вперёд, оставив лёгкий поцелуй на уголке его губ, стараясь навсегда запечатлеть в памяти эти полные янтаря глаза.

— Не прощай меня, — повторила она серьёзно. — Никогда, никогда меня не прощай.

Дверь открылась.