28

**

— Иди домой, — прошептала Здесь-и-Там ему на ухо, и получила в ответ растерянный и почти обиженный взгляд, потому что конечно, у него нет дома. Откуда этому взяться? В его голове нет места, которое ассоциировалось бы со словом. “Где ты, там мой дом, Мастер”, — говорил он с той глупой, дразнящей улыбкой, которую так любил примерять последние годы. Сколько лет они были знакомы, прежде чем он научился улыбаться?..

— В монастырь паники, — уточнила она мягко, с сожалением глядя в его расфокусированные глаза. — Это твой дом, был таковым, и будет таковым много лет. Ты станешь настоятелем. По пути назад ты вспомнишь всё, чему там научился, и только образ твоего наставника всегда останется размытым и безликим. Твоя память будет соскальзывать с воспоминаний об учителе, ты будешь знать только, что тот сгинул в одном из опасных скрытых царств на очередном задании, назначенном советом орденов. Ты не будешь задумываться слишком глубоко о твоём Мастере, но знания и умения будут всплывать в твоей голове, когда нужны, сопровождаемые безликой тенью. Ты сделаешь всё, что можно и в мерах разумного что нельзя, чтобы обеспечить выживание твоё и монастыря паникёров. Если однажды перед тобой встанет выбор между этими двумя опциями…

Тут она запнулась, ища в себе силы сказать необходимое, но не нашла, раздираемая двумя равными по силе порывами… И не пугающе ли, что она оказалась на этом раздорожье? Всё это время она говорила себе, что относится к брату Неприятности, как к любимому ученику и ничего больше, как к любому другому члену ордена. Может чуть теплее, может чуть мягче, но это ведь позволено, когда речь идёт о личных учениках и будущих последователях…

“Даже если я что-то и чувствую, — говорила она себе, — даже если без если, то это всё равно не слишком серьёзные и глубокие чувства. Это можно отложить на дальнюю полку и оставить там пылиться, пока что-то не изменится… Или пока эта полка окажется погребена среди сотен таких же. Издержки долголетия: великая любовь, которой страдал сотню лет назад, перестаёт иметь так уж много значения. Чаще всего, ты не можешь вспомнить даже имён тех, из-за кого однажды готов был чуть ли не помереть. А потом оглядываешься назад — и радуешься, что не помер. Вполне вероятно, по воле времени он станет одним из таких забытых имён и лиц.”

Но этот момент перед разлукой, ведущей в их личную вариацию на тему пугающего и невозможного слова “вечность”, она призналась самой себе, что быть может, эти чувства с её стороны, они тоже были чуток глубже, болели слегка сильнее, чем то самое, привычное. Не первая (и даже не десятая) её любовь — восемь сотен лет, не белочка начихала, за такое время кто угодно успеет налюбиться вдоволь, — но настоящее случается не так уж часто, сколько лет ни живи.

Возможно, для неё это тоже могло бы стать настоящим… Но что уж теперь.

“Если тебе придётся выбирать, спаса й орден”, — вот что должна была она сказать, ради чего всё затевалось с самого начала, это стандартная инструкция от одного настоятеля к другому. Но правда в том, что “Спасай в первую очередь себя,” — вот что ей хотелось сказать, и это стало в некоторой мере откровением. Запоздалым, понятное дело, но так оно зачастую и бывает.

Оказавшись на перекрестье этих в равной мере могущественных импульсов, она запнулась, уместив личную вечность в одну секунду.

В итоге она (в очередной раз) поступила как трус и отказалась делать выбор — что само по себе выбор, и серьёзный.

— ..Если тебе однажды придётся выбирать, сделай так, чтобы выбирать не пришлось. Если же этого никак не избежать, то сделай лучшее, что можешь, и пусть будет, как будет. Решай сам, каких жертв требует та или иная ситуация; я доверяю тебе это наследие — и этот выбор.

Он медленно моргнул.

Здесь-и-Там всей кожей чувствовала раздражение демона. Она начала ощущать его почти что на физическом уровне, кожей, костями и той зияющей пустотой, где раньше грелось в колыбели рёбер её сердце.

Она знала, что, если позволит себе слишком уж сердечное прощание, демон попытается вмешаться. Он и так не хотел отпускать брата-Неприятности, сдерживаемый только контрактом, и Здесь-и-Там не собиралась давать ему лишнее пространство для маневра.

— Уходи так быстро, как можешь, — сказала она, — ты сделал всё, что мог, и немного больше, ты не виноват в гибели своего мастера. Уходи — и постарайся быть счастливым. Сейчас!

Он моргнул снова и унёсся прочь смазанной тенью, не оставляя после себя следов, кроме разве что порыва ветра и множества сожалений. Здесь-и-Там осталась стоять, не мёртвая, но и не живая, на пороге дома, полного кошмаров, с ладонью демона, сжимающей плечо.

Ощущение того, что, возможно, она где-то очень серьёзно ошиблась, осталось с ней.

**

Здесь-и-Там открыла глаза и уставилась на вычурный потолок.

Сны…

Возможно, неправильно называть это “снами”. Мёртвые не видят снов, а она больше мертва, чем жива. Скорее то были видения, воспоминания, полные сожалений о том, что не сбылось, и том, что уже не исправить.

“Кто в здравом уме выбирает подобное существование? — размышляла она устало. — И ведь находятся такие. Не то чтобы я была так уж капризна в вопросах бессмертия, у каждого культиватора свой путь, но это… Это напоминает мне истории о пекле, как его видят некоторые учения в упрощённой трактовке — посмертное пространство, где ты, наедине с демонами, воспоминаниями и последствиями своих ошибок, проводишь вечность в страданиях, неспособный забыть и отпустить… Никогда не понимала, зачем они так стремятся придумать себе подобное посмертие. Всю эту категоризацию и игры со словом “вечно”, будь то прекрасный сад или ужасное пекло. Ничего не бывает “вечно” — но я забыла, что, в конечном итоге, люди очень хорошо умеют сами организовывать для себя их личную вечность, умещая её в одном мгновении. И дальше всё просто. Любое пространство, где ты навсегда закрыт, не имея возможности меняться и развиваться, это одновременно тюрьма и квинтэссенция невозможности. Меняется всё, всегда, таков закон поворота круга и превращения энергий… Впрочем, тут сказывается разница мировоззрений. Ну и того, что тут всё же очень разное “вечно” подразумевается. Но в таком формате, как она есть в этом особняке? Честно, в Бездну такую вечность. Теперь, как никогда, я понимаю того безумного некроманта: стать удобрением для деревьев, позволив своему духу раствориться в безвременье — такая судьба лучше, чем это.”

Сама она не помнила, сколько времени уже здесь провела. Это могли быть пару дней или пару месяцев, потому что время потеряло своё значение в этом проклятом пространстве, оставив после себя только ощущение вязкости.

“Может быть, я на самом деле просто муха, — думала Здесь-и-Там, — может быть, я угодила в каплю янтаря, наблюдая созданное разумом последнее сновидение. И это не так уж плохо в итоге, потому что мне нравится янтарь, он похож на его глаза, где мне самое место… А может, я просто схожу с ума.”

— Думаешь о том, что сходишь с ума? — дразнящие пальцы демона скользнули по её коже, оставляя за собой ледяной след. — Не сопротивляйся этому. Всё, что называют безумием, на деле — всего лишь разница виденья.

— Не всё, — пробормотала она. — Безумие романтизируют, крича “Я безумен!”, ступая против норм общества и морали, опровергая законы логики и настаивая на своём видении мира. Это безумие — право быть не таким, как все. Но есть другое безумие, которое — агония разума, пленённого в иллюзиях, страхах, воспоминаниях и паттернах повторения, неспособного освободиться от этих оков. Разум бьётся, пытаясь убежать, но возвращаясь всегда в одну точку. Это болезнь, где твой разум — твоя клетка и твой палач. В подобном нет ничего романтичного. Это страшно.

— Страшно, — повторил демон задумчиво, вырисовывая пальцами узоры у неё на лице. — Но все мы — свои собственные палачи и свои собственные клетки. Разве это не значит, что все мы немного безумны?

Ей нечего было ему возразить. Он тоже понял это, потому улыбнулся. Его холодные губы коснулись её губ с пугающей нежностью, что свойственна поцелуям смертельно ядовитых цветов.

— Мы с тобой — повелители нашего личного маленького мира, — прошептал он ей на ухо. — Я дам тебе силу и вечность, всё, чего только можно пожелать. Я стану смертью для твоих врагов. А ты… Ты только смотри мне в глаза.

Здесь-и-Там послушно перевела взгляд.

“Это неправильный янтарь, — подумала она, — но я всё ещё в нём тону, как та самая маленькая муха. Как долго сможет мой разум сопротивляться этому?”