30

**

Одушевлённые предметы, строения, растения или животные являлись важной частью мистических учений Империи Гор и Долин.

Концепт никаким образом не уникален: в большинстве культур он присутствует, в той форме или иной. Просто потому что являлся реальным и действующим магическим принципом. Прогуляйся по всем известным континентам, и ты найдёшь пару легенд о проклятых безделушках, магических зверях, склонных к безудержной болтовне, общительных деревьях или чудодейственных колодцах. Однако, на землях, где подобная магия изучалась испокон веков, подобные явления являются нормой жизни и даже научной константой.

Здесь-и-Там выросла в традиции, которая верила, что культивировать могут не одни только люди, и всё вокруг способно рано или поздно обрести собственную волю. И обзавестись магией, ко всему прочему.

Однако, в местечке вроде Особняка-вне-Времени, построенном на страхах и страданиях, противоречащем всем законам Равновесия, она не ожидала найти ничего, что не подверглось бы искажению. Так, она уже знала, что местные деревья, загнанные в непрекращающиеся хаотичные временные завихрения, застывшие и неспособные ни расти, ни погибнуть, чтобы дать дорогу новой поросли, сходили с ума. Обычно деревья не способны на подобный трюк по определению, но в местных замечательных обстоятельствах они страдали слишком сильно, превращаясь в нечто больное и пугающее. Переплетение корней и энергий, которое в норме пронизывает всю землю, тут никуда не вело, замкнутое и запутанное, анонизирующее, но неспособное погибнуть. Первая же её попытка найти покой и ясность в привычных объятиях леса обернулась полным фиаско. То же самое с травой, камнями и любыми другими природными накопителями энергии, большими или малыми.

Точно так же, если не хуже, дело обстояло с предметами. Рукотворные вещи, которые преимущественно нейтральны, слабозаряжены и наполняются окружающими энергиями и отпечатками своих хозяев, совсем беда. Здесь-и-Там с большой долей уверенности могла сказать, что всё, что окружало её в особняке, проклято. Причём проклято не на уровне “прихвати это с собой и получи боль в голове и тяжёлые мысли”, и даже не на уровне “попробуй с этим поиграть и дело закончится одержимостью”. Это был скорее случай из серии “попробуйте вынести эту срань в нормальный мир, и вы получите на выходе натуральный локальный апокалипсис с приличным количеством загрязнения, которое потом светлым орденам придётся годами отмаливать перед богами и мирами, собирая в кучки погибших и спятивших”. Если это место всё же удастся уничтожить (что возможно сделать, только убив демона), культиваторам, сделавшим это, нужно будет позаботиться, чтобы всё, буквально всё, начиная от тел и заканчивая самой последней вышитой подушечкой, было предано одному из древних Пламеней. Если этого не произойдёт, последствия могут быть… откровенно катастрофическими.

На фоне этого, Здесь-и-Там не ожидала встретить тут ничего условно дружелюбного. Всё вокруг неё было проклято, равно как и она сама, и с этим ничего невозможно поделать… или ей так казалось.

..

Фонарь принесла служанка.

Одна из тех, чей рот зашит, тихих и безликих, но конкретно эту Здесь-и-Там запомнила, хотя та появлялась только несколько раз. Было в ней что-то… Сложно даже сказать, что. Возможно, ощущение того, что она не сдалась? И внешне это вроде бы никак не проявлялось: девчонка не говорила, потому что не могла, не отвечала, даже знаками, на те вопросы Здесь-и-Там, которые ей задавать было не положено, не делала ничего лишнего… Но было что-то — в том, как она смотрела, в том, как она касалась, в том, как склоняла голову, как блюда, принесённые ею, возвращали призрак ясности и вкуса. Опять же, именно эта служанка сидела с Здесь-и-Там, когда у демона случилось… одно из особенно сильных обострений. Здесь-и-Там после была в том состоянии, в котором не живут даже культиваторы. Собственно, ей и не хотелось — существует определённый предел боли, за которым хочется только облегчения и больше ничего, — но даже в смерть она не смогла бы отсюда убежать, и вода в часах уже снова начинала течь обратно, и её тело снова возвращалось к прошлой форме, как бужто ничего не случилось…

Но оно случилось. И от того, что все следы исчезли, легче не стало, а местами даже наоборот — терялось ощущение реальности того, что с ней происходит, что он с ней делает. Она знала, что вскоре он снова придёт рассказывать ей о любви, и у неё не будет никаких доказательств того, какие раны оставляет эта “любовь”.

Возможно, в таких случаях даже хуже, когда ран не видно.

И возможно, она бы сломалась окончательно, если бы эта служанка не прокралась к ней в комнату и не присела на краешке кровати, сжав руку Здесь-и-Там в своих ладонях и глядя ей в глаза, не отрываясь. Похожее узнаёт похожего, и Здесь-и-Там чуяла: где-то там ещё горел огонь если не надежды, то желания биться в чужих зубах вопреки всему.

Это она могла уважать.

При этом ничего не предвещало, на самом деле; при жизни она явно не была культиватором, ну или не успела стать, учитывая, что ей и двадцати лет не исполнилось, судя по виду. Здесь-и-Там могла поставить, что дева когда-то была из знатной семьи, или, по крайней мере, из состоятельной. И да, она была однажды красива, в этом никаких сомнений. Одни только глаза чего стоили: серо-зелёные, цвета моря после шторма; в такие раз заглянешь — и точно не забудешь. Подлинная редкость в их краях, и в сочетании с удивительно бледной кожей, точёными чертами и струящимися шёлком чёрными волосами это смотрелось особенно интересно… Ну, если не считать чёрных уродливых нитей на губах.

Здесь-и-Там подумалось, что, даже если у семьи проблемы с деньгами и репутацией, настолько красивую дочь они могли использовать, как инвестицию: удачный брак был для девы почти что гарантией. Опять же, учитывая, насколько вменяемой она оставалась в условиях этого кошмара, у неё явно присутствовали сильные склонности к культивации, что ещё больше увеличивало вероятность удачного, обеспеченного будущего…

Но вместо того она оказалась здесь, в этой дыре без будущего, с зашитым ртом и полными несказанных слов глазами, кричащими в надежде, что хоть кто-то услышит, что кто-то спасёт.

Здесь-и-Там слышала этот крик, но куда ей спасать кого-то, если даже с самой собой не срослось? Ей только и оставалось, что быть по-жалкому благодарной девчонке за то, что та просто есть.

Потом у демона случилось очередное обострение, но на этот раз он решил поиграть.

**

Она проснулась в комнате Настоятельницы, под тихую песню бамбукового фонтана и журчание воды, под знакомые звуки утреннего ордена и птичьи вопли за окном.

Брат-неприятности, как это частенько с ним бывало по утрам, уже ждал у её кровати. Он частенько делал так, когда ей снились кошмары.

Кошмары… Да… Просто уродливый, мерзкий, оставляющий после себя тень боли и ужаса сон…

Что ей снилось?

— Наставница, мы все умрём! — заявил брат-Неприятности.

— Но не сегодня, — улыбнулась она, чувствуя, как сжимается сердце, будто после долгой разлуки. — Я скучала.

Последние слова сорвались с губ почти что непроизвольно. Вот и на лице брата-Неприятности отразилось недоумение, пусть даже несоклько наигранное.

— Скучала? Но я всегда здесь, рядом с тобой… Тебе опять снятся кошмары, Мастер?

— Да, — пробормотала она, — я не помню, что мне снилось, но я так рада проснуться.

— Разумеется, — ответил брат-Неприятности, и что-то в его улыбке заставило её сердце неприятно сжаться. — Не волнуйся, любовь моя. Когда бы ты ни проснулась от кошмара, я буду здесь, рядом с тобой. Я никогда, никогда не оставлю тебя…

Здесь-и-там нахмурилась. Любовь моя? Брат-Неприятности никогда её так не называл, по крайней мере, не вслух. Взглядами, жестами, поступками, но никогда не словами. Он всегда понимал границы и правила их игры, потому не позволял себе больше, чем она была готова ему позволить. Когда это изменилось? Почему она не могла вспомнить?..

Но даже не это настораживало её больше всего. Что-то в этом тоне, в манере говорить казалось… Глубоко неправильным.

Брат-Неприятности пережил многое. Он прошёл длинный путь от безымянного, неспособного показывать никакие эмоции, холодного и замкнутого существа, неспособного толком осознать себя чем-то кроме собственности, до брата-Неприятности, человека всё ещё сложного и многослойного, но полного граней и жизни. Годы прошли, прежде чем в её присутствии он начал позволять себе снять ледяную холодную маску, позволить себе почувствовать принадлежность и найти в ордене дом. Но вот штука про брата-Неприятности: даже в самом начале, в худшие свои минуты, он не проявлял лишней жестокости — за рамками самозащиты и исполнения приказов, по крайней мере. В нормальных обстоятельствах надо очень сильно и основательно постараться, чтобы брат-Неприятности решил на тебя напасть. Она довольно быстро это про него поняла и никогда не боялась в его присутствии. Ни за себя, ни за других.

Но теперь она слышала его голос, и волоски на шее вставали дыбом. Его звучание пробуждало все её отточенные годами инстинкты, напоминая о многочисленных психах, с которыми она за годы культивационного опыта играла в кошки-мышки. Роли менялись, но опыт остался, и она могла с полной ответственностью сказать, что давно научилась чувствовать ту самую не-правильную, интенсивную, тошнотворно-гнилостно-сладкую нотку за красивыми фасадами манипулятивных ублюдков. И теперь, глядя на своего ученика, она внезпано чуяла её, как привкус на языке.

“Кто ты? — подумала она. — Куда ты дел брата-Неприятности?”

Она собралась подыграть, но судя по тому, как расширилась улыбка твари напротив, та прочитала её эмоции.

— Ну вот, ты узнала меня так быстро. Стоит ли мне радоваться или огорчаться, как думаешь? — проворковал он и щёлкнул пальцами.

Иллюзия покоев растворилась, оставив вокруг знакомую спальню в мёртвом особняке. Монстр, стоящий рядом с ней, утратил всякое сходство с братом-Неприятности; пусть черты лица и остались общими, она ни за что не смогла бы их перепутать. А потом волной, полной боли, накатили воспоминания обо всём, что произошло.

Она не зарыдала в голос только потому что у неё на это не хватило сил.

— Я не солгал, — проворковал демон, — даже если ты, неблагодарная, не понимаешь оказанной тебе чести, я всё ещё люблю тебя. Безумно. Я всегда буду рядом, куда бы ты ни пошла, я буду смотреть на тебя, спящую, и буду тут, как только ты открываешь глаза. Тебе не сбежать от меня. Запомни это и поверь в это, наконец.

Его глаза сияли алыми искрами, и всё меньше в них оставалось янтаря. В них горела ярость, смешанная с безумной жаждой обладания.

— Я покажу тебе. Я научу тебя.

И, глядя в его глаза, она знала, что ей будет очень, очень больно.

Предчувствие не обмануло.

После, когда он ушёл (единственная радость, право слово), она сломалась. Дрожа, она кричала, и плакала, и просила о помощи, даже зная прекрасно, что никто не станет ей помогать. Она могла только представлять, насколько жалкой, сломанной и полубезумной выглядела прямо сейчас. Наверняка большинство тех, кто увидел бы её в этом состоянии, скривились бы пренебрежительно. Люди часто не понимают, что настоящая боль, равно как и настоящий слом — не то сдержанно-драматичное зрелище, которое обычно принято рисовать на страницах книг и театральных помостках. Это уродливо, и лишено всякого достоинства, и эмоционально, и непоследовательно.

Настоящая боль, она именно такова.

Из состояния, близкого к полному безумию, её вытащила рука, что мягко легла на её плечо. Медленно повернувшись, Здесь-и-Там встретилась с глазами цвета моря после шторма. В них бурлили эмоции, как волны, но выше всего поднимались гребни горечи и жалости. Добившись её внимания, служанка осторожно, нежно погладила Здесь-и-Там по голове.

Здесь-и-Там прикрыла глаза и почти что помимо воли прижалась к ней, отчаянно желая хоть одного по-настоящему доброго прикосновения.

Сложно сказать, сколько времени они так просидели, но потом служанка сжала её ладонь, привлекая внимание, и достала из чехла неприметный на вид фонарь из дерева и рисовой бумаги.

Тот излучал мягкий, мерцающий свет. Он ощущался, как возвращение домой.