*12*

*

Поток силы, вырвавшийся из монаха-паникёра, был таким, что всё вокруг осыпалось пеплом. Зелёное пламя и ослепляющая в своей ярокости тьма сплелись вместе, расходясь удушающими волнами, уничтожая всё на своём пути. Острые клинки боли вонзались Хэн в череп, заставляя её всхлипывать, как тонущий человек, не способный вдохнуть.

Эта чудовищная, жуткая сила раздавила бы её, разорвала бы на части, если бы не Большой Меч: он каким-то образом оказался с ней рядом, вогнал свой клинок в землю перед ними и окружил их щитом, прижимая Хэн к себе. Но даже с такими предосторожностями мощь, врезающаяся в них, была просто чудовищной.

…Там, за спиной, Хэн слышала, вырываются с корнем деревья. Тяжелые свинцовые тучи кружили, образовывая воронку, неся с собой молнии и смерчи. Грозовые драконы с янтарными глазами рождались и умирали в этом диком, ослепляющем буйстве стихии, пожирающей, уничтожающей, голодной, жадной…

— Я никогда не видела ничего подобного, — прошептала Хэн, не слыша за диким воем ни своего голоса, ни мыслей. — Я никогда не думала…

Большой Меч только прижал её к себе крепче, прикрыв от стихии рукавом. Хэн с ужасом наблюдала, как защитные огненные руны на его одежде, коллективное творчество самой Хэн и Яо Милэ, гаснут одна за другой, сгорая.

Хэн снова посмотрела на Мастера Неприятностей, который теперь стоял в центре этого шторма, обхватив голову руками и глядя в пустоту совершенно дикими глазами.

“Я не хотела этого, — подумала Хэн снова, как мантру, — это не должно было быть так!”

Она не знала и сама, откуда берутся эти мысли и куда уходят. В её голове, как и вокруг, всё вертелось и падало, взрывалось и осыпалось пеплом.

Она уже не знала, кто она.

Она уже не знала, во что верить.

Этот Мастер Неприятностей, которого она видела прямо сейчас… Теперь она верила, что он — родственник великого императора и наследник невесть скольких древних магов. Стоя здесь, посреди этого шторма, где земля дыбилась, как волны, а небо падало на землю, она на самом деле осознала, какой стихией, силой природы был тот, кого она лупила полотенцем, учила фальшивым культиваторским приёмам и кормила мандаринами. Хэн чувствовала слишком много всего, она не могла поймать всех эмоций, но первой и главной была боль, причём не физическая, но душевная.

Почему-то, смотреть на его искажённое мукой, испрещенное кровавыми слезами лицо было невыносимо.

..И Хэн обещала себе не делать глупостей. Она говорила, что будет разумной. Но, возможно, в глубине души она всегда останется собой — слишком собой, чтоб бежать от неприятностей, а не прямо в их объятия.

И не важно, нужно ли в данном случае писать слово “неприятности” со строчной или заглавной буквы.

Хэн бы помолилась, если бы знала, кому или чему. Но она не верила ни богам, ни демонам, ни предкам, ни людям, ни духам, ни даже самой себе.

Была у неё, впрочем, одна штука, которая не подводила её ещё ни разу.

Выдохнув, она быстро достала из внутреннего кармана едва тлеющий, крохотный фонарик.

Как превратить его в полноценный фонарь, она помнила до сих пор.

Сжав его в немеющих пальцах, она поступила, как чувствовала, что должна: отпустила руку Большого Меча, вывернулась из его объятий и, выставив фонарь перед собой, как щит, пошла вперёд, загоняя каблуки глубоко в землю, пригибаясь от хлещущих ударов ветра.

Фонарь отчаянно моргал. Водовороты тьмы, пытающиеся вцепиться в Хэн, трепали его, и она интуитивно знала: чем бы всё ни кончилось, это последний раз, когда она держит этот свет в руках. Здечсь ему суждено погаснуть; вопрос только в том, успеет ли она дойти до цели, или дикая, беснующаяся стихия уничтожит её в процессе.

Каждый шаг давался с огромным трудом. Фонарь мерк. Боли становилось всё больше, и Хэн знала, что без защиты света неконтролируемая сила паникёра разорвёт её и испепелит…

Но ей повезло: она успела.

Два шага — и она буквально упала на паникёра, впихивая ему в руки фонарь и обнимая его, как в последний раз.

В один момент дикая, неконтролируемая магия едва не порвала её на части. Но в следующий фонарь вспыхнул в последний раз ярко и отчаянно, прежде чем погаснуть навсегда.

Но это его финальное сияние, оно напоминало силу, высвободившуюся на волю: волны света пронеслись вокруг, разделяя небо и землю, успокаивая жуткий шторм, разбивая кокон жути, окруживший Мастера Неприятностей.

После, наступила оглушающая тишина.

Всё застыло.

Хэн рискнула поднять голову и с неверием, граничащим со ступором, осмотрела огромный выжженный кратер, образовавшийся вокруг них и протянувшийся, по виду, на несколько лиг.

Она судорожно вздохнула и покосилась на бледного, как лунь, Большого Меча. Тот поднялся на нетвёрдых ногах, с видимым усилием выдернул меч из земли и пошёл к ним, пошатываясь.

— Мастер, ты в порядке? — спросил он, глядя на Хэн.

Та кивнула и перевела взгляд на безучасно глядящего в одну точку паникёра.

Это было ужасно.

Нахмурившись, Большой Меч осторожно, будто опасаясь испугать готовое в любой момент сорваться с места животное (или закончить с откушенной по локоть рукой) прикоснулся к плечу Мастера Неприятностей.

Тот моргнул и поднял на них совершенно безумные, дикие глаза…

..Я не так это себе представляла, я не хотела, пожалуйста, я думала, ты будешь свободен, мне так жаль, я думала, ты будешь счастлив, не прощай, никогда меня не прощай…

..Он выглядел потерянным и больным, и в голове у Хэн оттого образовалась каша из символов и слов. Она знала точно: она никогда не простит того, кто сделал это с ним. Никогда!

Вздохнув, она тоже осторожно, мягко положила руку ему на плечо.

— Всё будет хорошо, — соврала она.

Каким-то образом, это привлекло его внимание. Он вздрогнул и вдруг вцепился ей в плечи болезненной хваткой.

— Вспомни её, — приказал он хриплым, сорванным от криков голосом. — Думай о ней!

— Что?

— Моя Наставница. Мастер Хэнг. Что ты видела, что ты помнишь… Думай о ней! Ну же! — последнее он практически выкрикнул, и глаза его, страшные и безумные, в тот момент пугали больше, чем хозяин особняка.

Хэн вздрогнула и почему-то изо всех сил постаралась не вспоминать. Она чувствовала, что паникёр каким-то образом сможет всё подсмотреть, и она не хотела этого, пожалуйста, она не хотела, не надо, но он не выпускал её, глядя в глаза.

— Вспоминай, — приказ ударил по нервам, оттесняя всё на второй план, заставляя повиноваться.

— Брат-паникёр, достаточно, ты…

Мастер Неприятностей небрежно отмахнулся, и Большого Меча швырнуло в сторону, как будто он был просто бумажной куклой.

— Вспомни, — прошипел-приказал паникёр, и Хэн почувствовала, как какая-то сила вторгается в её разум безжалостно, и как бы она ни старалась скрыть, как бы ей ни хотелось оградить его от того, что там происходило, от тех кошмаров, что она видела, видения уже мелькали перед глазами, слишком реалистичные для обычных воспоминаний, слишком яркие, возвращаясь к тем моментам, когда она видела Хэнг Ши. Раз за разом, перед глазами её вставали страшные, печальные картины — особенно тот момент, когда она нашла её, изломанную, изувеченную, на кровати хозяина особняка. Это конкретное видение возвращалось снова и снова, как будто паникёр не мог ни смотреть, ни не смотреть, и Хэн хотелось сказать “Мне жаль”, но это было уже не важно, и…

Сильный удар отшвырнул монаха-паникёра от неё.

— Собрат по пути, тебе надо успокоиться, — сказал Большой Меч твёрдо. — Ты выжжешь ей разум, если продолжишь в том же духе.

Паникёр кивнул, уронил лицо в руки — и вдруг зарыдал. Судорожные, отчаянные всхлипы звучали в тишине поляны, как гром.

Хэн шагнула было к нему, но Большой Меч положил руку ей на плечо и мягко повернул прочь.

— Дай ему немного времени, мастер Хэн, — сказал он тихо. — Есть вещи, которые ни один человек не встретит стоя. Позволь ему сохранить лицо, оставь с горем наедине. Если я понимаю хоть что-то, это момент и так запоздал на несколько сотен лет.

И Хэн не оставалось ничего, кроме как кивнуть.