9

**

— О чём ты так глубоко задумалась, наставница?

— О бренности бытия.

— У… И кто у нас сегодня в роли бренности? Деньги, ученики или сестра-Помело?

Здесь-и-Там фыркнула и, отвернувшись наконец от роскошного вида на горы, уставилась на брата-Неприятности.

— Бренность бытия у нас нынче ты, — сказала она с усмешкой. — Ты польщён?

Брат-Неприятности показательно схватился за сердце.

— Я сражён и счастлив, но моя бренность требует подробностей! Что именно обо мне настоятельница думала? О том, насколько я прекрасен?

— Не совсем, хотя близко… Я вспоминала день, когда мы впервые встретились, когда все в ордене всё ещё считали моё решение принять тебя в наши ряды ошибкой.

Его губы тронула мягкая улыбка.

— Прошло почти двадцать лет…

— Да, прошло, — для условно бессмертных годы летят быстро, всегда. Но в этот раз ей казалось, что вот она моргнула — и время, проведённое вместе, пробежало мимо, оставив их на пороге нового шторма.

Она смотрела на улыбчивого парня напротив, который так натурально влился в орден, который изучил все их пути и стал лучшим из её студентов. Отличный лекарь-менталист, идеальный монах-паникёр, могущественный и осторожный маг, умеющий и заключать деловые сделки, и спасать жизни, и изображать обморок… Теперь мало в ордене осталось тех, кто не видел в брате-Неприятности будущего настоятеля. На последнем совете брат-Пельмень довольно говорил о том, что лет через пятьдесят Здесь-и-Там, если пожелает, может отправиться в длительное путешествие или уйти на отдых.

“Это только если старшей сесте надоело кресло настоятельницы, — добавил он, — ты сидела на нём дольше всех, за исключением разве что основателя. Впрочем, если ты не слишком устала, то оставайся — все знают, как тебе нравится роль местного бытового тирана.”

“Ты таким изящным образом пытаешься сказать, что ценишь все торговые сделки, которые я заключила?” — отшутилась Здесь-и-Там. Она знала прекрасно, что от неё в восторге не все. Справедливо: управляя, невозможно не нажить врагов. Опять же, Здесь-и-Там, категоричная, ленивая и упрямая, закономерно не метила во всеобщие любимицы. Но плюшки, которые она приносила монастырю, видели все, у кого были в наличии мозги.

За время управления Здесь-и-Там орден разросся и обогатился, обзавёлся новым учебным крылом для разных возрастов, лабораториями и ботаническим садом. Да, они старались сделать изменения не слишком заметными со стороны, но факт остаётся фактом: с одной горной вершины здания монастыря расползлись по двум ближайшим горам. Учеников тоже стало больше, причём не все они были людьми.

Всё это время монастырь Паникёров осторожно балансировал между духами и людьми, яо и гуями, известностью и неизвестностью. Они умудрялись тихонько проскальзывать сквозь сита и решётки, избегая чрезмерного интереса сильных мира сего и не наживая врагов там, где в этом не было жизненной необходимости. Под неусыпно-ленивым руководством Здесь-и-Там монахи-паникёры не забывали поддерживать имидж их заведения, демонстрируя на публику исключительно трусливое и нелепое поведение. Боевой стиль паникёров, основанный на демонстративных случайностях, показушно-хаотичных движениях и лже-пьяных наклонах, был своего рода искусством, требующим огромных вложений. И о, ученики ордена могли драться и всерьёз, если подобная необходимость возникала; устав ордена, однако, называл очень ограниченный список обстоятельств, в которых подобное позволялось (всегда — вопросы жизни и смерти).

Тот же самый, тайный устав гласил: взвесь всё тысячу раз, прежде чем драться всерьёз. Если уж решился, то не оставляй свидетелей, способных потом рассказывать сказки… Но это отдлельная история.

Сам факт: надо быть слепым, чтобы не заметить, как расцвёл монастырь при Здесь-и-Там. Потому она вполне верила, что мало кто горит желанием её заменить.

“Я подумаю об этом через пятьдесят лет,” — только и сказала она в ответ, зная прекрасно, что брату-Неприятности придётся стать настоятелем в ближайшее время.

Но тут ничего не поделать: этот выбор она сделает скоро, но вместе с тем сделала уже очень давно.

Издержки жизни вне времени.

— ..Я думала о том, что ты уже готов понемногу брать обязанности настоятеля на себя, — сказала она.

Брат-неприятности сверкнул на неё глазами:

— Наставница, не смеши. Ты меня вообще видела? Я ничего не знаю и не понимаю; мои супы отвратительны. Ты хочешь, чтобы я опозорил орден? Нет? Ну вот и не надо мне страшные вещи рассказывать. У меня стресс!

— Ты ещё обморок изобрази!

Брат-Неприятности пожал плечами и картинно упал в обморок, умудрившись приземлиться в красивой позе.

Здесь-и-Там вздохнула: вот ведь паршивец.

— Ну и лежи теперь, — буркнула она.

Разумеется, долго лежать тихо он не пожелал.

— Наставница, я умираю!

Она закатила глаза.

— Не надейся.

Брат-Неприятности хмыкнул, разлёгся в соблазнительной позе и поднял на неё внимательные глаза.

— ..Я не хочу быть твоим преемником.

..А. Так они, значит, всё же поговорят об этом серьёзно.

Она предпочла бы этого избежать, но если очень надо…

— Ну извини, дружок, я тебя именно для того тренировала. Если тебя это утешит, никто тебя цепями привязывать к креслу настоятеля не станет: посиди в нём лет эдак двести, пока император Кан на троне, и воспитай достойного преемника. Как только все звёзды сойдутся, можешь отправляться в путешествие и забыть монастырь, как страшный сон.

Он хмыкнул, закинул руки за голову и уставился в небо.

— Мастер, тут вот какая штука: когда ты отправишься в путешествие, я хочу последовать за тобой.

— Есть места, куда ходят только в одиночестве.

— Даже в этом случае я постараюсь составить компанию. Уйти раньше, или последовать за тобой сразу, как только ты уйдёшь.

Здесь-и-Там знала прекрасно, что этот разговор не имел особого смысла, потому что мир забудет её очень скоро, но всё равно не могла не ответить на эту тираду.

— Не говори глупостей, не заставляй меня краснеть за мою же собственную науку! Ты принял устав паникёров и принёс соответствующие клятвы. Значит, должен знать, что героизм, подростковая категоричность, классические “всё или ничего” и “любой ценой” — не про нас и не для нас. Я — не полоумный царёк из ранних династий из тех, что даже на тот свет пытались с собой прихватить всё и всех. Они приказывали похоронить вместе любимых наложниц, и чиновников, и слуг, и богатства, и боги одни знают что ещё. И эти гробницы по сей день являются самым большим памятником человеческой слепоты. Есть дороги, по которым ты ходишь один; с этим фактом ничего не поделать.

Он перевёл на неё взгляд потемневших глаз.

— Что-то случится, — сказал он.

— Что-то рано или поздно случается, такова жизнь, — ответила Здесь-и-Там. — Я хочу быть уверена, что, если вдруг что-то произойдёт, монастырь останется в хороших руках. Твоих руках.

Он задумчиво кивнул.

— На то время, пока сын моей сестры сидит на драконьем троне.

— Да.

— Потом я волен делать, что пожелаю.

— Разумеется.

Он перекатился и сел, внимательно глядя ей в глаза.

— Я не знаю, какое будущее ты себе нарисовала, наставница, но у меня нет никого дороже и ближе тебя. Я найду способ следовать за тобой, куда бы ты ни шла. И никогда не отступлюсь.

Она едва заметно улыбнулась.

Она знала о его чувствах, конечно. Она даже разделяла их. Но — о ирония! — теперь она немного понимала сестру-Валерьянку: она не смогла бы ответить ему взаимностью и перевести их отношения в другую плоскость. Не только потому что это было бы неуместно и неэтично, хотя это тоже фактор, потому что тогда пришлось бы искать другого преемника; главная проблема заключалась в том, что это было бы очень нечестно по отношению к нему.

..Или, скажем так, ещё более нечестно, чем уже есть.

— Маг вроде тебя может прожить тысячелетия, — сказала она мягко. — Однажды, очень скоро, ты забудешь меня.

— Я не забуду тебя никогда, Мастер.

Она покачала головой:

— Никогда не давай подобных обещаний.

…Ибо теперь я помню, что насмешка забытья

В том, что мы не забываем…

Она тряхнула головой, прогоняя прочь эти воспоминания о том, что ещё не наступило.

Не сейчас.

— Я скоро отправляюсь в столицу, — сказала она, — есть поставщик, с которым мне надо встретиться лично. Пока я буду в отъезде, ты проследишь за делами ордена.

— Мастер, ты не должна путешествовать одна.

Она отвернулась.

Письмо с личной печатью Фаэн Шо, казалось, жгло её даже сквозь зачарованный рукав.

— Прости, но это один из случаев, когда я не могу взять тебя с собой, — сказала она.