Глава 9

Арестовать Федора попытались уже на другой день. Он возился с затворной рамой пулемета, подгоняя ее к ствольной коробке, когда в выделенную ему для работы комнатку заглянул встревоженный Рогов.

– Что случилось, Федор? – закричал с порога. – У проходной полицейская карета. Требуют тебя. Что ты натворил?

Федор отложил деталь и рассказал.

– Где твой револьвер? – спросил Рогов.

– Выбросил в короб для отходов, – ответил Федор. – Это образец без заводского номера. Я подумал…

– Думать раньше следовало! – взъярился Рогов. – Отбери его полиция, что решила бы? На заводе тайно делают оружие? Для кого, революционеров? Наломал ты дров! А теперь слушай. Жди здесь и никуда не уходи. За проходную – ни ногой! На территорию завода полицейским хода нет, но едва выйдешь – арестуют сразу.

Рогов убежал, Федор вернулся к прерванному занятию. Получалось плохо. Отшвырнув деталь, он сел на стул и пригорюнился. Неужели арестуют?

– Не печалься, – успокоил Друг. – Ты не простой мастеровой, а господин изобретатель. Ведешь государственный проект. Если б князю дорогу перешел, тогда – да, без вариантов. А купец…

– Он же всех купил, – вздохнул Федор. – Соколова говорила. Полиция у него в кармане.

– Но дворяне – нет. А для них купцы, что для нас клопы. Генерал не спустит. Для него наш пулемет – это чин или орден. Он его к себе уже примерил, а тут вылез Хохряков. Генерал его нагнет и закопает, да еще асфальт поверху закатает. Вот увидишь!

В том, что Друг прав, Федор убедился скоро. Пришел Рогов и отвел его к начальнику завода. Там под строгим взглядом генерала Федор повторил вчерашнюю историю.

– Кто это сможет подтвердить? – спросил Кун.

– Соколова Юлия Сергеевна, преподаватель гимназии, дочь офицера. Ее я у грабителей отбил.

– Это какого Соколова дочка? – задумался генерал. – Сергея Ильича? Помню я его. Прошлым годом простудился на морозе и умер от горячки. Славный был офицер. Дочь, значит, учительницей пошла. Следовало было тех грабителей в полицию сдать. Зря оставил.

– Вышло б только хуже, – не замедлил Федор. – Не случайно на Юлию Сергеевну напали – по наущению купца Хохрякова. Тот хотел ее себе на содержание, Соколова отказала, он озлобился и подослал своих людей. Мол, лишится денег, поголодает и придет. Слышал это от грабителей. А еще Юлия Сергеевна сказала, что Хохряков этот всю полицию в кармане держит. Что хочет, то творит.

– Что?! – побагровел генерал. – Этот вот купчишко?! Да я ему! – он грохнул кулаком по столу. – Иди, работай! – велел Федору. – Про полицию забудь. Как там с пулеметом?

– Все по плану, – сообщил Кошкин. – В срок укладываемся.

– Хорошо, – кивнул генерал и отослал его жестом руки. Дождавшись ухода мастерового, вызвал адъютанта и велел тому соединить его с полицмейстером. Не прошло и минуты, как в кабинете зазвенел телефон. Генерал снял трубку.

– Здравствуй, Борис Васильевич[1]! – сказал невидимому собеседнику. – Спасибо, что не заставил старика ждать. Я чего хотел спросить. Что творится у нас в Туле? Отчего по городу разгуливают грабители, нападают на дам, а полиция этого не видит? А найдется вдруг защитник, так его тащат в тюрьму. Что, не курсе? Ну, так слушай!.. – он пересказал услышанную от мастерового историю. – Этот Кошкин, чтоб ты знал, – добавил генерал, – прирожденный изобретатель. Револьверы новые придумал, да, те самые. Ныне пулемет изобретает, и работа у него идет. Государственное дело, а твои архаровцы его – в тюрьму. Тут изменой пахнет, умышлением супротив империи. Не хотелось бы писать об этом государю… Да, конечно, разберись, и особо с этим Хохряковым. Неприятно слышать от людей, что полиция у него в кармане. С каких пор в Туле верховодят купцы? К дочкам офицеров пристают, содержанками их иметь желают. Подчиненные мои ропщут, у них тоже дочки есть. Не приструнишь подлеца, разберутся сами, но тогда жди беды. Великим скандалом обернется, на всю Россию прогремим. Спасибо, жду.

Генерал положил трубку на аппарат и усмехнулся.

* * *

Хохряков переступил порог кабинета фон Вернера и поклонился.

– Здравия желаю, ваша милость!

Ответом стало ледяное молчание. Полицмейстер смотрел на него гадливо, как на вошь. Купец поежился.

– А скажи мне, Хохряков, – начал полицмейстер, – с чего в Туле говорят, что полиция у тебя в кармане? Кто пустил сей слух? Уж не ты ли?

– Что вы, ваша милость! – воскликнул Хохряков и облился потом. – Нет, не я. Как же можно?

– Утверждают же, что ты. Дескать похвалялся в ресторане, что полиция теперь твоя. Что ей скажешь, то и сделает. Многие слыхали.

– То поклеп! – поспешил купец. – Злые языки. Люд у нас завистливый, ваша милость, любит оболгать. Мои капиталы разум застят.

– А ты, значит, аки херувим. Дочь офицера Соколова в содержанки звал не ты, а другой некто. Отказала, подручных подослал. Ограбьте сироту, поголодает – прибежит. Повезло, человек мимо шел, вступился за девицу. А твои с ножами на него кинулись. Пули их угомонили, ну, а ты что сделал, Хохряков? Написал жалобу в полицию, возведя напраслину на достойного гражданина. Дескать, ни за что в твоих людей стрелял. Так ведь?

– Ваша милость…

– Ма-алчать! – рявкнул полицмейстер. – Похотливая скотина! Чего ты возомнил о себе, орясина?! Что в моем городе можешь вытворять, чего пожелаешь? Ну, так я окорочу. В каторгу пойдешь, Забайкальскую дорогу строить! Там живо вразумят.

– Ваша милость! – купец рухнул на колени. – Не губите! Дети малые…

– Детишек своих вспомнил! – фыркнул полицмейстер. – А помнил ли про них, когда честную девицу к блуду принуждал? Лучше бы узнал прежде, на кого клепать намерился. То изобретатель, коего вся Россия знает. Государь его револьверы при себе держит. Ныне новое оружие создает, а ты его – в тюрьму. Это, Хохряков, государственной изменой пахнет, пособничеством врагам империи! Можешь виселицей кончить, коли следователь это выяснит. А уж он-то постарается.

– Ваша милость, умоляю! – Хохряков бухнул лбом в пол. – Не губите! Ничего не пожалею! Соколовой, господину этому за обиду заплачу. На коленях буду умолять простить меня, окаянного. На приют пожертвую, в богадельни денег отнесу. Каждый год вспомоществование выделять им стану. Вот вам крест! – он размашисто перекрестился.

– Ишь, мурло купеческое! – покрутил головой фон Вернер. – О деньгах заговорил. Откупиться хочешь? Да меня генерал как мальчишку отчитал. Дескать, что у тебя в городе творится? Почему купцы волю взяли, непотребное творят?

– Ваша милость! – Хохряков вновь впечатал лоб в пол. – Простите неразумного! Умом оскудел, покарал мя Господь за мысли срамные…

– Оно и видно, – буркнул полицмейстер. – Ладно, Хохряков, сердце у меня доброе, пожалею твоих деток. Как им жить, когда родителя повесят? Значит, так. Богадельням и приюту денег дашь. Не скупись, тряхни мошной. Соколовой и изобретателю за обиду тоже заплати.

– Сколько? – поспешил купец.

– Сколько скажут. Не криви рожу! Сотней не отделаешься, тут и тысячи не хватит. Люди благородные, достойные. Поскупишься, не простят – не обессудь. Дам делу ход.

– Понял, ваша милость! – купец встал и поклонился. – Благодарствую за добро. Век помнить буду.

– Ступай! – махнул рукой фон Вернер. – Не забудь принести бумаги от обиженных тобой людей. Что претензий не имеют.

Хохряков еще раз поклонился и, пятясь, выскочил из кабинета. Если б смог заглянуть сюда мгновением спустя, то очень удивился. Полицмейстер хохотал.

* * *

Подойдя к дому, Федор увидел стоящий у парадного подъезда экипаж. Не извозчичью пролетку, а богато отделанную коляску, запряженную парой гнедых. Рядом с ней топтался городовой Коновалов. Разглядев Федора, устремился навстречу.

– Доброго здоровьичка, господин Кошкин!

– Здравствуйте, Никанор Кузьмич, – ответил Федор. – Вы ко мне?

– Точно так, – подтвердил городовой. – Тут с вами побеседовать желают.

– Кто?

– Купец Хохряков.

– Не желаю его видеть.

– Федор Иванович, – вздохнул городовой. – Попрошу: уважьте. Оне повиниться хочут и прощения просить. За обиду денег обещают.

– Ладно, – согласился Федор. – Пусть идет ко мне.

Он вошел в подъезд, кивнул Климу и направился к своей квартире. Отпер дверь. Едва успел снять пальто с котелком и повесить их в шкафу, как в снаружи постучали.

– Войдите! – разрешил Федор.

В комнату ступил высокий пузатый господин в шерстяном пальто и цилиндре. Глянул на Федора и, обведя комнату цепким взглядом, нехотя кивнул.

– Купец первой гильдии Хохряков Онуфрий Каллистратович, – сказал густым басом. – Добрый вечер.

– Наградил же бог имечком! – хмыкнул в голове Друг. – Ну, и рожа!

Физиономия купца и впрямь не вызывала симпатии. Круглое обрюзгшее лицо с толстыми брылями щек, маленькими глазками и носом-картошкой. Бороды Хохряков не носил – и зря. Может, смотрелся бы лучше.

– Чем обязан, господин Хохряков? – холодно спросил Федор.

Купец сморщился.

– Повиниться перед вами хочу, господин Кошкин, – сказал нехотя. – Я напраслину на вас возвел – бес попутал. Только вы не сумлевайтесь: ту бумагу из полиции я забрал. Изорвал и выбросил.

Он умолк.

– Все? – в голосе Федора звучал лед.

– Прощения просим, – выдавил купец.

– Вот как, значит? – хмыкнул Федор. – Человека оболгал, под каторгу подвести хотел, а тут повинился – и спокоен? Нет уж, Хохряков! Я это дело не оставлю. Государю, коли нужно, напишу.

– Будет он читать! – ухмыльнулся купец.

Федор повернулся к столу. Лежавший на нем нож взмыл в воздух и, подлетев к лицу Хохрякова, замер, нацелившись острием в глаз. Купец побледнел и сделал шаг назад. Нож последовал за ним и повис в прежней позиции.

– Стой на месте, хам! – рявкнул Федор. – Глазик выколю. А потом скажу: на меня напал. Мне поверят. Догадался, почему?

– В-в-ваше… благородие… сиятельство… – с ужасом косясь на нож, забормотал купец. – Простите дурака. Я ж не знал… Говорили: мастеровой… И квартирка у вас бедная.

– А подумать в лом? – усмехнулся Федор. – Тебя кто ко мне прислал?

– Полицмейстер.

– А тому, кто это поручил?

– Генерал.

– Станет генерал за всякого вступаться. А?

– Отчего же вы мастеровой? – запинаясь, произнес купец, все еще косясь на нож. – Не в своем звании?

– Нужно. Государственное дело! – поднял Федор палец и едва сдержал смех. В голове исходил хохотом Друг.

– Уберите нож, ваше сиятельство! – дрожащим голосом попросил купец. – У меня нутро трясется.

– Ладно, – согласился Федор и махнул рукой. Нож взмыл к потолку, полетел к столу, где и рухнул вниз, вонзившись в столешницу. Задрожал, словно говоря: «Жаль, не в глаз».

– Выкладывай, что принес! – приказал Федор.

Осторожно косясь на него, купец прошел к столу, достал из кармана пачку денег и положил у ножа.

– Десять тысяч, ваше сиятельство, как один рубль. Вам и Соколовой за обиду. Вы уж сами поделите.

– Ей чего не отнес?

– В квартиру не впустила, – пожаловался купец. – Обещала застрелить. Револьвер в руках держала – маленький такой. Только страшно все равно.

– Ладно, отнесу, – сказал Федор. – А теперь прочь с глаз моих!

– Только вы… – замялся Хохряков. – Бумажки напишите. Дескать, нет претензиев. Полицмейстер так велел.

– Принесут тебе бумажки, – успокоил Федор. – Завтра.

Затворив за купцом дверь, он подошел к столу и пересчитал деньги. Хмыкнул – ровно десять тысяч, не соврал купец. Подумав, он надел пальто и котелок, сунул в карман деньги и вышел из квартиры. Экипажа у подъезда уже не было, как и городового. Федор зашагал вверх по Миллионной, повернул на перекрестке и спустя десять минут оказался у кирпичного дома. Вошел в подъезд, поднялся на второй этаж и позвонил в дверь с номером «5» на филенке.

– Кто там? – спросил женский голос изнутри.

– Это Федор, Юлия Сергеевна, – сказал Кошкин. – Извините, что без приглашения. Поговорить бы надо.

Прогремел засов, отворилась дверь и в проеме показалась Соколова.

– Проходите, – сказала, отступив в сторону. – Раздевайтесь. Хорошо, что вы пришли. Сама собиралась искать.

Федор снял пальто и котелок, примостил их на вешалке и следом за хозяйкой двинулся в гостиную, где оба разместились за большим круглым столом.

– Хохряков приходил, – пожаловалась Соколова. – В квартиру рвался. Пришлось револьвером пригрозить.

– Правильно, – одобрил Федор. – Только вы не бойтесь, Юлия Сергеевна, более не явится. Его полицмейстер до смерти напугал, приказал прощения у вас просить и вину загладить. Он за тем и приходил. Это вам от Хохрякова, – он достал из кармана и выложил на стол деньги. – Компенсация морального вреда. Десять тысяч.

– Сколько? – изумилась Соколова.

– Я пересчитал, – сказал Федор. – Рубль в рубль. Будет вам приданое.

– Не возьму! – тряхнула головой девушка. – Откупиться захотел подлец! Пусть в каторгу идет!

– Не получится, – покрутил головой Федор. – Наймет лучших адвокатов, те докажут, что купчина не причем. Никаких грабителей не подсылал. В содержанки звал, но то не преступление. Выскользнет как уж. Это, – указал на деньги, – лучшее наказание. У таких как Хохряков больное место – их мошна. Мы по ней ударили.

– Вы так думаете? – засомневалась Соколова.

– Знаю, Юлия Сергеевна. Поверьте.

– Хорошо, – кивнула девушка. – Это нам двоим?

– Вам одной, – улыбнулся Федор. – Мне приданое не нужно.

– Нет! – возразила девушка. – Вы тоже пострадали. Полицейский говорил: вас едва не арестовали по доносу Хохрякова.

– Ерунда! – махнул рукой Федор. – За меня вступились. Лично генерал.

– Все равно неправильно, – не согласилась Соколова.

– Юлия Сергеевна! – вздохнул Федор. – Я не бедный человек. Получаю жалованье как армейский капитан. А еще роялти, которые в разы больше.

– Что такое роялти?

– Авторские выплаты. С каждого проданного заводом револьвера мне причитается двугривенный. Их выделывают тысячами. Сейчас изобретаю пулемет. Когда примут на вооружение, что обязательно произойдет, получу награду от казны. Инженеру Мосину за винтовку дали тридцать тысяч рублей, но то давно было. Сейчас выйдет больше. Вы же сирота, у которой из доходов только жалованье.

– Да, – кивнула девушка.

– Потому берите деньги и везите в банк. Положите под процент. Можно и в сберкассу, только там доход меньше. Больше тысячи на книжку не берут[2]. Банк любую сумму примет. За год пять сотен дохода набежит, вот вам и прибавка к жалованью. Капитал при этом сохранится. Часть денег, коли нужно, потратьте на себя, все равно доход хорошим будет.

– Вот как? – удивилась Соколова. – Я не знала.

– Капитала не было, – кивнул Федор. – А теперь он есть.

– Страшно выходить с ним на улицу, – передернула плечами девушка.

– Где ваш револьвер? – спросил Федор.

Соколова встала, принесла сумочку и достала из нее коротыш. Протянула Федору.

– А теперь смотрите, – он взял револьвер. – Сдвигаем здесь на кнопку – откидывается барабан. Пальцем жмем на ось – высыпаются патроны. Барабан на место, прокрутили – встал нормально, жмем на спуск.

Сухо щелкнул курок.

– Попробуйте! – Федор протянул коротыш девушке. Та взяла и прилежно повторила его манипуляции.

– Ничего трудного, как видите, – улыбнулся он. – А теперь зарядите.

С этим Соколова справилась довольно ловко. Положила револьвер на стол.

– У вас есть муфта[3]? – спросил Федор.

– Да, – ответила она.

– Перед тем, как выходить, положите деньги в сумку и пристройте под пальто. Руки – в муфту, в правой – револьвер. Если угрожают, доставайте и стреляйте. Можно через муфту, с револьвером это запросто – у него нет выступающего курка. Только не пораньтесь сами, – улыбнулся Федор. – Но еще лучше, попросите городового, он сопроводит к банку. Посулите ему рубль – согласится.

– Так и поступлю, – кивнула Соколова. – Как мне вас отблагодарить? Вы так много для меня сделали!

– Напишите за меня отказ от претензий, – улыбнулся Федор. – На имя Хохрякова. Таково его условие. За себя тоже придется написать. Полагаю, две бумажки стоят десяти тысяч. Я б и сам, но пишу ужасно.

– Хорошо, – сказала Соколова. – А еще я напою вас чаем. Денег за учебу брать не стану. И не возражайте – слушать не хочу!

– Повинуюсь! – поклонился Федор…

– Что, понравилась? – спросил Друг, когда он вышел из квартиры.

– Очень, – подтвердил Федор.

– Замечательная девушка! – согласился Друг. – Нам такая подойдет. Умница, красавица, сирота. Не придется просить у родителей руки и сердца.

– Ты о чем? – удивился Федор. – Я ей не пара.

– Это как сказать, – возразил Друг. – Ты, главное, не робей. Осаду проведем по правилам военного искусства – продемонстрируем товар лицом. Дескать, ух какие!

– Рядом с ней я обезьяна, – вздохнул Федор. – Да и ростом ниже.

– Ерунда! – успокоил Друг и вдруг запел: – Ну почему ко мне ты равнодушна? И почему ты смотришь свысока? Я не прекрасен может быть наружно, зато душой красив наверняка![4] – после чего рассмеялся. – Эх, Федя, Федя! Красота мужчины в глазах умной женщины – последнее из качеств. Главные – любовь, ласка и забота, и еще возможность содержать семью. У нас все это есть. Слушайся меня, и мы создадим здоровую ячейку монархического общества. Семью, то есть.

– Тьфу! – сплюнул Федор.

Ответом ему стал смех…

* * *

Юля была папиной дочкой. Сыновей Сергею Ильичу Бог не дал, впрочем, как других детей – дочь оказалась единственной. Она росла в ласке и заботе. Окончила гимназию, Казанские женские курсы по словесно-исторической специальности. Хотела в Петербурге, но родители не отпустили. О столичных курсах говорили нехорошее. Дескать, женщины там волосы стригут, путаются с мужчинами и идут в революцию. Казань же от столицы далеко, нравы там патриархальные. В Тулу Юлия привезла диплом, оказавшись чуть ли не единственной женщиной в городе с высшим образованием. Не совсем университетским, но все же. Диплом позже очень пригодился.

Жизнь складывалась как нельзя лучше. Родители ее любили, мужчины отличали и вились вокруг красивой барышни. Все изменилось в одночасье. Сначала умерла мать – сдало сердце. Затем простудился и ушел из жизни отец. Кроме горя по любимым людям, на Юлию обрушилось безденежье. Похороны и выплаты долгов унесли скромные накопления семьи. Подполковник Соколов, дабы содержать дочь достойно, залезал в долги, после его смерти кредиторы предъявили векселя. Юлии пришлось опустошить материнский счет в банке, продать дом, драгоценности – свои и матери, даже мебель, а самой перебраться в скромную квартирку в доходном доме. Вырученных денег едва хватило, чтобы рассчитаться по долгам. Жить же стало не на что. Хорошо, что помогли сослуживцы отца. Они собрали денег сироте (пенсион отец выслужить не успел) и пристроили ее учителем в гимназию – женскую, конечно. Хотя и в ней большинство предметов преподавали мужчины. Платили Юлии хорошо: 85 рублей в месяц. Хватало на квартиру и еду, но с одеждой выходило хуже. Прежде Юлия не задумывалась о цене нарядов – их оплачивал отец, но теперь пришлось узнать, что почем. Из дешевой материи платье не сошьешь – на службе не поймут, и самой не хочется. Где взять денег на приличный наряд? Юля давала частные уроки девицам из купеческих семей, но платили скупо. Купцы – люди жадные. Приходилось экономить. Например, стирать самой, закупать провизию в дешевых лавках, штопать белье и чулки. Хорошо, что под платьем их не видно.

Разом рассосались женихи. Одно дело – взять в жены дочь полковника (Сергей Ильич ждал повышения), другое – бесприданницу. Пусть красивую, но нищую. Юлия оказалась словно в вакууме. Никто не носил ей более цветов, не звал гулять в парк или на спектакли гастролирующих театров. Гимназия, ученицы и пустая квартира – таким стал ее мир. А потом появился Хохряков – мерзкий, наглый, беспардонный. Он перехватывал ее на пути в гимназию, предлагая покататься в экипаже, заявлялся и домой. Дверь ему не открывали, и пьяный Хохряков разорялся в коридоре:

– Ты чего выламываешься, ученая? Не надоела нищета? У меня как сыр в масле кататься будешь. Все дам: денег, золота, нарядов. Капитала хватит.

Юлия пожаловалась на него приставу полицейского участка.

– Ничего не сделаешь, – сказал тот и отвел взор. – Закон купец не нарушает. Вот ежели лишнего позволит…

На следующий день Хохряков перехватил ее на пути домой.

– Что, ябеда? – заявил, нагло ухмыляясь. – Нажаловалась на меня в полицию? Дура ты, хоть и ученая. Полиция у меня – вот где!

Он похлопал себя по карману.

Не продай Юлия отцовский револьвер, точно застрелила б негодяя. И потом пускай судят! Но судьба, испытав девушку, наконец повернулась к ней лицом. Случай в переулке изменил все. Бог послал ей защитника. Хохряков не только отцепился, но и заплатил за обиду. Десять тысяч рублей! О таких деньгах она мечтать не смела. По совету Федора Юля отвезла их в банк, оставив пару тысяч себе. Не удержалась. Заказала теплое пальто с меховым воротником и такой же оторочкой обшлагов. Шубку из лисы, меховую шапочку, теплые ботинки, платья и чулки. Не забыла про белье. Показать его некому, конечно, но душу греет мысль, что на теле красота, а не штопанные обноски. Из комнатки перебралась в квартиру поприличнее. Там даже пианино имелось, чему Юлия обрадовалась. И все благодаря необычному мастеровому. Следовало отплатить ему добром, и Юля этим занялась.

На приватные уроки она более не ходила – нет нужды, занималась с Федором. Он приходил не только в воскресенье, но и в будние дни. Учился старательно: внимательно слушал Юлию, выполнял уроки, не обижался на замечания. В первый день принес ей гостинцев: пироги с булками, чай в жестяной коробке, сахар и конфеты.

– Для чего это? – удивилась Юлия.

– Мозгу нужно питание, – объяснил Федор. – Сладкое ему полезно. Не за ваш же счет, Юлия Сергеевна! Без того денег не берете.

– Хорошо, – согласилась Юлия.

Так пошло и далее. В промежутках меж уроками они пили чай, Федор налегал на пироги, Юля ела конфеты и пирожные – их Федор тоже приносил. Уносила грязную посуду, и занятия возобновлялись. Ученик делал успехи: писал хоть с ошибками, но разборчиво. И ошибок становилось меньше. Разнообразия для, Юлия занялась с ним историей, а потом – и иностранными языками. Федор знал их неплохо, но не идеально – грамматика хромала. В его речи встречались незнакомые Юлии слова, причем, нередко.

– Кто учил вас языкам? – спросила она Федора. – Лексика странная.

– Так в приюте было, – ответил он. – Много лет прошло.

– Вы росли в приюте? – удивилась Юлия.

– Там, – подтвердил Федор. – Подбросили младенцем.

– Странно, – развела она руками. – У вас знания как у выпускника реального училища. Я б сказала: даже больше.

– Работал над собой, – ответил Федор. – Век живи, век учись.

Юлия с подозрением посмотрела на ученика, но промолчала. Федор не переставал ее удивлять. Знал он явно больше, чем показывал, и тем самым отличался от знакомых ей мужчин. Те ученостью хвалились – и не только ею. Например, богатством. Федор только раз сказал ей о доходах, да и то, чтобы убедить взять деньги. И не прихвастнул – было видно, что живет в достатке. Одевался, как помещик: носил костюм-тройку шерстяной ткани, белую рубашку, галстук. С наступлением холодов надел пальто с меховым воротником и такой же шапкой. Имел серебряные часы и такой же портсигар. От него приятно пахло одеколоном. А манеры! Всегда помогал ей сесть, пил чай из чашки, а не блюдца, как купцы и мастеровые, умел обращаться со столовыми приборами. Как-то в перерыве меж занятиями, испросив разрешения, сел за пианино. Сыграл пару незнакомых композиций, закрыл крышку и вернулся за стол. И еще Юлия заметила: он двигает предметы, к ним не прикасаясь. Протянет руку – и нож в ладони. Или ложечка. Простой мастеровой? Не смешите! За Федором стояла тайна. Юлия размышляла над ней и разгадала. Он скрывает свое происхождение. Сам наверняка из родовых. Получил отменное образование и воспитание, но вынужден жить под чужим именем. Отсюда знание иностранных языков, манеры и успехи на заводе. Экзамены для него – формальность, необходимая для повышения статуса. Он сам об этом сказал. Дескать, получу свидетельство, стану техником – на военном заводе это офицерская должность. А там и чин не за горами. Федор станет дворянином. Удивляло лишь плохое знание русского языка. Но и этому объяснение нашлось – за границей рос. Говорит свободно по-французски и по-немецки, так даже после гимназии не могут. Жаль только ростом не удался и собой не сказать, чтоб хорош. Но у Осененных это сплошь и рядом – приходилось видеть.

Перемены в жизни Юлии сказались на ее облике. Она более не походила на подавленную жизнью барышню – просто расцвела. Много улыбалась и шутила. Коллеги по гимназии обсуждали ее новые наряды. Строгого покроя, разумеется, но из дорогой ткани и с отделкой кружевами. Это разрешалось. Женщины завидовали. Как-то раз в учительской это привело к скандалу. Преподаватель математики заметил, ухмыльнувшись:

– Хорошо быть женщиной и находиться на содержании богатого любовника. Где уж нам грешным!

Он нахально посмотрел на Юлию.

– Что за грязные намеки, Николай Артемьевич? – возмутилась Соколова.

– Это не намеки, – хмыкнул математик. – Платье, что на вас, стоит как мое жалованье. Трудом так не заработать.

Юля встала, подошла к обидчику и отвесила ему пощечину. Тот ойкнул и схватился за щеку.

– Юлия Сергеевна! – прогремел директор гимназии. Он, как все, был в учительской – отдыхал после урока. – Что вы позволяете себе?

– То и позволяю, Денис Васильевич! – Юлия уперла руки в бока. – Я потомственная дворянка, мой прадед под Смоленском воевал. Показал себя героем. Государь ему орден Святого Георгия перед строем вручил. Я это помню, потому не спущу обиды парвеню, чей отец навоз вилами бросал. Как он смеет! В чем смеет упрекать меня? В дорогом платье? Так оно за честные деньги сшито. Все тут знают, как меня преследовал Хохряков. Знали, но не заступились. Кое-кто даже радовался, – она бросила уничтожающий взгляд на математика. – Дескать, вот тебе, дворянке! Не подумали, что она сирота… – Юлия вздохнула. – Но нашелся человек. Простой мастеровой, но благородства в нем поболее, чем у дворян. Он не только отбил меня у грабителей, подосланных купцом, но и сделал так, чтобы тот за обиду заплатил. Десять тысяч рублей Хохряков принес. И еще просил, чтобы взяла!

Юлия обвела коллег победным взором. Они смотрели на нее, широко открыв глаза. Лица выражали изумление, смешанное с завистью.

– Вот откуда у меня деньги, господа. Сам же мой защитник и копейки не взял. Благородный человек, добрая душа. На заводе его ценят, – Юлия подошла к столу, взяла свою сумочку и достала из нее револьвер. Учителя охнули и вжались в спинки стульев. – Это он придумал. И еще один такой, но побольше. Эти револьверы в лавках продаются, Государь их носит, мне о том в полиции сказали.

– Юлия Сергеевна! – возмутился директор. – Вы посмели принести оружие в гимназию?

– Ну, а что делать сироте? – не смутилась Соколова. – Если некому вступиться? Но вы правы – больше нет нужды. У меня есть защитник.

Она бросила коротыш в сумку.

– Вы так хвалите его, что, возможно, замуж выйдете? – съязвил математик.

– Может быть и выйду, – согласилась Юлия. – Если позовет. Он мужчина, не слизняк, как некоторые. Не беда, что мастеровой. Года не пройдет, как станет офицером. Он сейчас к экзаменам готовится, и сдаст их без сомнения.

– Это все отрадно слышать, – встрял директор. – Но сегодняшний ваш поступок, Юлия Сергеевна… На глазах у всех…

– Можете меня уволить! – тряхнула головой Юлия. – Только я это дело не спущу. К председателю дворянского собрания обращусь. Или к губернатору.

– Не нужно обращаться! – поспешил директор. – Вас никто не увольняет. Учитель вы хороший, дети любят вас. Но предупреждаю: никакого оружия в гимназии! Это храм науки!

– Обещаю! – поклонилась Юлия. – Извините. Больше никогда.

– Вам же, Николай Артемьевич, объявляю выговор, – директор посмотрел на математика. – Вы учитель, а не базарная торговка. Это те разносят сплетни. Извинитесь перед Юлией Сергеевной!

Математик запунцовел лицом, но послушно встал и пробормотал извинения.

– Инцидент исчерпан, господа и дамы! – директор хлопнул по столу ладонью. – Слышите звонок? Нас ждут в классах…

Идя в тот день домой, Юлия вспоминала происшествие в учительской и не могла понять, что заставило ее говорить о Федоре. Выйти за него замуж? Даже не смешно. Да не звал он, даже не ухаживал. Неизвестно почему, но это огорчало…

[1] Борис Васильевич фон Вернер, полицмейстер Тулы с 1910 года.

[2] В сберкассах того времени действительно существовало такое ограничение – не более тысячи рублей на одну книжку. Доход по таким вкладам составлял от 3,6 до 4 процентов годовых.

[3] Муфта – элемент теплой женской одежды. Представлял собой меховой цилиндр, в который прятали руки.

[4] Слова М. Танича.