Глава 17

Ася

Не знаю, насколько оправдан риск попасться папе в его компании. И придаю ли я вообще значение этому риску. Отец посчитал меня дурой, но не предательницей. Если он узнает, что я не просто общаюсь с его главным врагом, но и испытываю к тому иррациональную тягу, то в меня прилетит еще один ярлык. И что с того, если я и так стала главным разочарованием его жизни?

Но мне нравятся эти хлопоты: собираться в ресторан, надев то самое платье, которое мы недавно выбрали с Жориком, делать легкий макияж, приводить в порядок локоны, а потом ехать больше часа, чтобы попасть отнюдь не в ресторан, а в неплохое кафе. К сожалению, самые престижные заведения редели по мере отдаления от столицы. Хотя зачем я вру? Никакого сожаления нет – мы оба ищем совсем другого, какой-то пародии на настоящее свидание, и это гораздо весомее мишленовских звезд.

Мне здесь нравится все: и атмосфера, и тихая музыка, играющая из динамика, и даже шумная компания молодежи, расположившаяся у стены за тремя сдвинутыми столами. Но больше всего – взгляды, которыми нас сопровождают. Я держу Владимира под локоть, который он мне вежливо подставил еще на улице, и со стороны мы определенно выглядим романтической парой. Я уже знала, как его видят женщины. И сейчас замечаю, что девушки с шумного столика оглядываются и рассматривают моего спутника, а мое самолюбие почему-то сладко мурлычет от мысли, что именно я держу его под руку. Даже слегка прижимаюсь к его плечу, будто заявляя свои права.

Но мужчина мне достался не самого легкого нрава, потому он такой невинный порыв проигнорировать не может:

– Соскучилась, Ася? Давай сначала по отбивной сожрем, а уже потом – друг друга?

Я сразу отстраняюсь, чтобы прекратил паясничать. Усаживаюсь напротив, от него подальше. Владимир с улыбкой смотрит на меня, но глаза его серьезны. Читает меню, а потом задумчиво выдает:

– К этому все-таки надо привыкнуть.

– К чему? – не понимаю я.

– К твоей внешности. – Он смотрит поверх папки на меня. – Я много раз выходил куда-нибудь с красивыми женщинами, но никогда еще какие-нибудь молокососы-студенты не сворачивали так шеи. Или я просто раньше не обращал внимания. Им не больно? Они ж не совы, чтобы переть против физиологии.

Тихо смеюсь. Оказывается, пока я замечала, как на Владимира таращатся дамы, он в тот же момент контролировал, как меня разглядывают мужчины. Это ли не взаимность? Но говорю совсем о другом – у нас с ним заведено не соглашаться друг с другом даже в мелочах:

– Молокососы-студенты? Не забыл, что я сама студентка? Что, обидно быть здесь единственным стариком?

– Представляю, как ты захлебнешься ядом, когда мне стукнет тридцать, – парирует он с улыбкой. – Закажи себе вино, очень прошу. Я не буду – за рулем. Но ты закажи.

Театрально выкатываю глаза и вздыхаю:

– Неужели ты хочешь меня напоить и воспользоваться?

– Пользоваться не буду, обещаю. Но мне хочется, чтобы ты хоть немного размякла.

– Как печенька в молоке? – хмыкаю я.

– Примерно. Тогда, может, начнешь естественнее улыбаться. Или согласишься со мной потанцевать. Или – я даже мечтать боюсь – перестанешь кусаться по любому поводу.

– Воздержусь, – решаю я.

Честно говоря, один бокал я бы выпила – он помог бы обуздать легкую нервозность. Но сделала бы это только при условии, что Владимир выпьет пять. Я тоже не отказалась бы посмотреть, как он размякает.

Еда здесь не особо изысканная – совсем немного лучше моих не самых удачных макарон. Но мне чрезвычайно нравится и она, потому что настроение определяет компания, а не содержимое тарелки. Мы давно живем в одной квартире, но только здесь, в общественном месте, можем запросто разговаривать, не опасаясь, что любая фраза приведет к поцелую или чему-то погорячее. Сейчас мы вне зоны риска, зато ближе друг к другу, чем когда-либо раньше.

Владимир ласкает меня взглядом и подробно отвечает на все вопросы, включая и о работе. Вероятно, думает, что мне скучно, и переходит на воспоминания о студенчестве и школе. Они, как выяснилось, с Жориком в одном классе учились, и тот в юные годы совсем не обещал когда-нибудь превратиться в смазливого мерзавчика, главного столичного разбивателя сердец. Сам Владимир уже тогда увлекся боксом, даже победил в каком-то школьном чемпионате, но давно уже не занимается им всерьез – ему интереснее зарабатывать деньги, чем участвовать в спортивных соревнованиях. Он со мной откровенен, но на вопросе об отношениях с Ириной неожиданно стопорится и отражает мой интерес, как блоком:

– Ася, ну какая тебе разница, как я к ней относился, если сейчас мы с Ирой больше не встречаемся? Знаю, что ревнуешь. Но зачем к ней-то?

– Даже и не думала ревновать. – Смотрю на него уверенно. – Но интересно, любил ли ты ее. Это стало бы ответом, способен ли ты вообще любить.

– До недавнего времени это был очень простой вопрос для меня, – отвечает весьма размыто и меняет тему: – Давай лучше тебя препарировать. Интересно, я стал твоей первой любовью? – Он вскидывает руку и прерывает очевидное возражение: – Не сейчас, а тогда, когда ты считала меня своим репетитором – не будешь же отрицать, что тогда на меня запала?

Думаю недолго. Отрицать в самом деле бессмысленно – мои чувства тогда были обнажены. Но над главным вопросом смеюсь:

– Не стал! Я влюблялась несколько раз, начиная с детского сада. Не в изоляции же росла. А в старших классах с одним мальчиком встречалась довольно долго.

Хочу увидеть на его лице хоть секундную злость, которую тоже не забуду назвать ревностью, но Владимир удивляет:

– Это хорошо.

– Хорошо? Почему? – мне на самом деле любопытно.

– Первая любовь никогда не бывает зрелой. Подростки принимают гормональный всплеск за что-то стоящее – некоторые так за него цепляются, что лет до тридцати врут себе, что первая любовь – это не тренировка настоящих чувств, а сами чувства.

– Романтичный ты человек, Владимир Алексеич! – смеюсь я. – И только не говори какую-нибудь банальность, типа Ромео и Джульетте даже повезло, что быстро умерли, а иначе до них бы дошло, что они только тренировались любить.

– Ася, не тупи, они же не с нуля начинали. У Ромео уже была любовь, Джульетта вообще собиралась замуж за другого выходить. Потому нет, эта парочка для моей идеи не образец.

Склоняю голову набок, подпираю кулаком щеку и не могу оторвать взгляда от его улыбки. Владимир часто хамоватый, иногда – почти быдловатый, но невозможно отрицать, что он умный и интересный собеседник. С ним не бывает скучно. Но даже когда он молчит – мне достаточно просто его разглядывать и сгорать от ожидания, когда же он сделает что-нибудь ужасно-вопиющее. Такое, после чего сердце еще три часа будет заходиться, а дыхание сбиваться.

Он и делает – правда, в рамках «культурной программы». А именно тащит меня танцевать, хотя в кафе танцующих пар нет: вероятно, в этом заведении еще ни разу не танцевали совершенно трезвые посетители. И на подобное Владимир точно плевал с высокой колокольни. Пожилая официантка сразу делает музыку громче, а компания за сдвинутыми столиками притихает, наблюдая за нами. Кладу руку ему на плечо, вторую сжимает теплая ладонь. Мы не разговариваем – мы наслаждаемся ощущениями. Неожиданно острыми, хотя это странно: после того, что между нами уже случилось, такие прикосновения совершенно невинны. В сильных руках я чувствую себя хрупкой веточкой. Знакомый парфюм с цитрусовым оттенком кружит голову. Даже не замечаю, какая песня звучит и что происходит вокруг, просто стараюсь не дрожать слишком заметно. И радуюсь, что сам Владимир пребывает в таком же состоянии, что выдает слабое дребезжание его голоса:

– Ася, ты делаешь меня…

– Каким? – не выдерживаю я паузы.

– Нежным? – он произносит это с вопросительной интонацией, как если бы сам не был доволен подбором слова. А потом находит более верное: – Мягкотелым.

Усмехаюсь. Если он такой «нежный» и «мягкотелый», то страшно представить, какой он «жесткий» и «напористый»! Вообще бы от меня живого места не оставил?

Приезжаем домой уже поздно, после насыщенного дня я очень устала – хочу в душ и под одеяло. Но все равно замираю возле кабинета в ожидании поцелуя. Вообще-то, как раз сейчас он был бы впервые абсолютно уместен: мы вернулись с самого настоящего свидания, на котором даже не разругались. Вечер был наполнен романтикой, задушевными разговорами и трепетными танцами – после подобного поцелуй просто обязателен по всем правилам любых отношений. Но Владимир будто не горит желанием – наоборот, отступает, задумчиво улыбается, в точности угадывает мою мысль и бьет прямолинейностью:

– Ася, если ты хочешь меня поцеловать – так целуй. Обещаю, сопротивляться не буду. Хоть раз сделай шаг ко мне, а не жди, когда я опять лишу тебя права выбора.

Лицо вспыхивает, а я успеваю скрыться от смешливого взгляда за дверью. Прижимаюсь к поверхности и дышу гневным огнем. Он что же, серьезно надеется, что я такая сама на него наброшусь? А может, заодно и признаюсь, что не отказалась бы и от более горячего продолжения, чем поцелуй? Наивный дурак! Гнусный манипулятор! Придурок, который думает, что уже привязал ко мне ниточки – и может за них дергать!

…то есть я, конечно, когда-нибудь и сама его поцелую, мне вообще не сложно. Но лишь в том случае, когда мои провокации совсем перестанут работать, а это ощущение разочарования и пустоты во всем теле сделается невыносимым.

На следующий день звоню Сергею и уже через два часа бегаю по одной из центральных улиц в поисках нужного офиса. Мне уже на подходе нравится все: здание, кабинет с гигантскими окнами и сам Сергей. В первый раз мне не удалось его хорошенько разглядеть, но теперь я в полном восторге. Светло-серый деловой костюм с идеально подобранным галстуком ему очень идет и оттеняет стальной цвет глаз. Такие лица иногда называют смазливыми, а он мне чем-то неуловимым напоминает Жорика – не внешностью даже, а безупречной ухоженностью и полным осознанием своей охрененности.

Но мне безразлично, как Сергей выглядит, гораздо важнее, что говорит:

– Ася, я повторяю – многого не жди, роль проходная. Советую не спорить о сумме гонорара. Им практически все равно, кого брать – это не тот случай, когда надо начинать качать права.

Права я качать не собиралась вовсе, согласилась бы даже без оплаты – мне очень необходим этот опыт. Даже плевать, что он обращается ко мне на ты, хотя весь срок нашего знакомства не составляет и пяти минут. Поэтому улыбаюсь и безуспешно пытаюсь скрыть взвинченность:

– Да я сама понимаю! Эта роль может стать моим трамплином – возможностью быть кем-то замеченной!

– Отлично. Тогда поехали.

Я бегу за ним следом из офиса, с чего-то придумав, что мы прямо сейчас направимся в киностудию. Хоть Сергей и заверяет, что съемочной группе почти без разницы, кто из молодых блондинок сыграет эту роль, но все-таки директор по кастингу на меня должен посмотреть.

Машина у него хорошая. Не такая престижная марка, как у Владимира, ну так он и не директор целой строительной фирмы! А вот на наручные часы Сергей не поскупился – у моего отца точно такие же, я знаю примерную цену. Мне хочется думать, что это подарок: какой-нибудь благодарный артист, который с помощью Сергея поднялся на самую вершину рейтингов, решил именно так его отблагодарить. У этого предположения нет оснований, они сами по себе мне нравятся.

Однако через два квартала я хмурюсь. Сергей паркуется, открывает мне дверь и протягивает руку, чтобы помочь выйти.

– Студия здесь? – я в удивлении осматриваюсь.

– Нет. – Он широко улыбается. – Но здесь хорошо готовят.

Я в недоумении поднимаюсь на крыльцо, прохожу вслед за ним в ресторан. Столик уже заказан – и это изумляет еще сильнее. Мне не хочется казаться зажатой или выглядеть глупо, поэтому я не спорю. А Сергей так галантен – он отодвигает передо мной стул, садится напротив. Я заторможенно беру с фарфоровой тарелки сложенную салфетку, бездумно откладываю в сторону. В голове какой-то туман – я не вполне понимаю, как сейчас правильно себя вести. Но после того, как он заказывает аперитивы, решаю все же спросить:

– Сергей, я думала, что вы везете меня в студию на кастинг…

Он перебивает мягким голосом:

– Ася, давай уже перейдем на ты! – Я хмурюсь, но он продолжает: – Кастинга не будет, я договорюсь. Не переживай.

– Совсем не будет? – это заявление вызывает у меня первое недоверие. – Да, я понимаю, что для этой роли важен типаж, но неужели меня даже текст не попросят прочитать? А вдруг у меня дикция такая, что слова не разберешь?

Сергей отмахивается:

– У тебя по сценарию две фразы. Даже если ты вообще по-русски бы не говорила, то поверх записали бы другим голосом. Ася, расслабься, ты не ваш Макар. Вот того паренька они полгода искали – у детей его возраста или фактура, или талант, редко когда находится такое полное попадание. Они ради него даже в субботу полным составом собрались – и тут же предложили контракт с семизначной суммой.

Я не завидую Макару, но происходящее мне нравится все меньше и меньше. Официант выставляет на столик бокалы, но я не обращаю внимания, а смотрю на собеседника с главным вопросом:

– А я?

– А ты… – Он снова улыбается, но теперь его улыбка не нравится мне, а настораживает. – А ты, Ася, на сцене мне показалась очень хорошенькой. Сейчас вижу, как ошибся. Ты не хорошенькая, ты – настоящая красавица. У меня глаз наметанный – я легко отличу естественную красоту от работы хирургов и вижу перед собой редкий бриллиант.

Комплимент меня не радует:

– Я вас о другом спросила, Сергей. Макар талантлив, у него впереди море перспектив, а я?

Он снова отвечает уклончиво:

– У тебя тоже море перспектив. Ты очень правильно сказала по поводу трамплина. Мы с тобой только засветимся в этой проходной роли, но дальше рванем вверх. Не буду обещать на сто процентов, но в ближайшие год или два я постараюсь выбить для тебя главную роль. Сейчас из хорошего ситкома можно сразу на большой экран перепрыгнуть. Ты в самом начале пути, Ася, но я, как профессионал, этот путь уже четко себе представляю.

В полной обескураженности смотрю на его ладонь, которой он накрывает мои пальцы. Его ногти кажутся мне каким-то символом – того, как сбывается главная жизненная мечта. Оказывается, она именно такая – аккуратная до тошноты, идеально отполированная и предельно понятная, если только не обращать внимания на запах гнили. Никакого запаха, конечно, нет, он существует только в моей голове – и лишь мой выбор, обращать на него внимание или нет.

Убираю руку – улыбка мужчины наконец-то меркнет, в серых глазах появляется холодок. Губы почти изгибаются, но до открытой усмешки Сергей пока не опустился. Он просто накидывает аргументов, теперь уже менее прозрачных:

– Давай честно, ты просто очень красивая девушка. На этом можно сыграть, но второй Раневской из тебя не получится. И если будешь вести себя умно, то многого достигнешь. Не ты первая, не ты последняя, кто в этот бизнес въехал только на хорошенькой мордашке.

Запах гнили усиливается – и именно он заставляет меня спросить прямо:

– И чтобы мордашки хватило, мне надо просто с вами спать, правильно?

Он морщится, как будто я его ударила, хотя голос мой прозвучал тихо и почти вкрадчиво.

– Ася, ну зачем переворачиваешь? Я ведь веду себя по-человечески. Посмотри, какое шикарное место. – Он обводит указательным пальцем круг в воздухе, намекая на дорогой ресторан. – Я ведь не ставлю тебя в положение дешевой шлюшки, а ухаживаю, то есть по достоинству ценю тебя и твои таланты. К чему эта горячка?

Про «таланты» сейчас очень в тему прозвучало. Я резко встаю – и так уж сильно задержалась. Это надо было обсудить сразу после выхода из машины, но я так не хотела этого говнюка обидеть, так боялась что-то испортить в таком чудесном общении. Но получить первую в жизни роль через постель – это за пределами всех моих ориентиров. Если с этого начнется моя карьера, то лучше ей вообще не начинаться. С точки зрения морали даже стриптизершей быть честнее: к пилону девочек подпускают только после серьезного отбора. Не умеешь танцевать – не пройдешь, хоть сто раз с начальством переспишь, репутация заведения важнее прихотей.

– Сядь на место! – его голос звучит настолько холодно, что я от неожиданности замираю. Сергей смотрит снизу мне в глаза и повторяет тише: – Сядь на место, Ася, и прекрати уже выпендриваться. Не думай, что ты какая-то особенная, и только ради тебя мир перевернется и начнет осыпать серпантином и золотыми монетами, хотя сама ты для этого ничего не сделала. Представляешь, сколько таких же красивых пустышек, как ты? Дай-ка угадаю твою историю – приехала откуда-то с глубинки с мечтой стать актрисой, а в Москве уже выяснила, что никто тебя с распростертыми объятиями не ждет. На театральное хрен пробьешься из-за конкурса, на кастингах тебя обходят договорницы или девчонки хоть с каким-то съемочным опытом. Возможно, сунулась куда-нибудь в вуз, чтобы перед мамой оправдаться, а там выяснилось, что нужны мозги, а не хорошенькое личико. Таких не сотни даже – тысячи. Но только перед единицами открывается настоящая возможность – не прохлопай ее. Оцени я тебя чуть ниже, даже не подумал бы тратиться на роскошные свидания – обработала бы прямо в офисе и побежала счастливой кошкой подписывать контракт.

Он в чем-то прав, но в остальном серьезно ошибся. Да это не так уж важно. Беру аперитив и с удовольствием плещу в его морду. Убегаю, пока Сергей истошно орет, растеряв всю свою лощеность. Стоит ли говорить, что обратно я еду совсем не в том настроении, в каком пребывала утром? Я не плачу – я раздавлена. Мой отец так вопил против актерства, как будто точно знал, что именно в такую историю я и вляпаюсь – накаркал или пророчил?

Владимир возвращается после рабочего дня и первым делом спрашивает, выставляя пакеты на стойку:

– Ну как собеседование?

– Нормально, – отвечаю сухо. – Я отказалась от роли.

– Почему? – Он замирает.

– Гонорар оказался не маленьким, а маленьким до смешного. И график съемок пересекается со спектаклями. Не собираюсь подводить Ольгу из-за такой ерунды.

Я придумываю эту ложь на ходу, за секунду решив поступить так. Почему-то твердо уверена, что узнай Владимир правду, уже завтра Сергея найдут покалеченным. Если вообще найдут.

И он верит, обескураженно качая головой:

– А пацанчик ваш как же – вы теперь без него выступать будете?

Я не знаю, каковы теперь планы у Макара, потому просто отговариваюсь:

– Не знаю, но у него главная роль – возможно, под его расписание они как раз подстроятся. В моем случае даже обсуждать не будут.

Владимир обходит стойку, зачем-то прижимает меня к себе и целует в волосы, успокаивая, хотя я вряд ли выгляжу расстроенной:

– Ну и хрен с ними. Еще будет куча вариантов.

Мы вместе ужинаем, как давно заведено. Владимир шутит и пытается меня отвлечь – видимо, так в его глазах выглядит поддержка. Наверное, именно так и поступил бы на его месте любящий человек – он не нагнетает обстановку, не критикует мое решение, а просто без вопросов присоединяется к нему. И вдруг я четко понимаю нечто важное: Сергей мне показался похожим на Жорика, но на самом деле у него намного больше общего с Владимиром. Жорик – красивый балбес, который очаровывает женщин своей беззаботностью и легкостью характера, он завоевывает их, а не заставляет быть с ним. Сергей просто-напросто использовал свое положение в желании затащить меня в постель. А разве Владимир не делал нечто похожее – из-за того же самого мотива? Разве не он мне угрожал, что загонит меня в тупик, если уйду из его дома? От Сергея мне хочется блевать, а Владимир вызывает ответное влечение, хотя разница между ними микроскопическая – она заключается только в моем отношении.

– Хорошая моя, все в порядке? – он вдруг смотрит пристально. – Ты почему так странно на меня смотришь?

Равнодушно пожимаю плечами и возвращаюсь к еде – на этот раз мексиканской.

– Скажи спасибо, что вообще еще на тебя смотрю.

– Не понял… Я успел испортить о себе впечатление, когда даже рядом не пробегал?

– Доедай и пойдем заниматься. Я сегодня снова познала важность учебы.

Он не давит и не настаивает. Должно быть, списывает мое плохое настроение на сегодняшнюю неудачу. Но когда-нибудь мне придется ему отказать – как раз для того, чтобы увидеть, как он на тот отказ отреагирует. Он мне слишком сильно нравится – во время вчерашнего танца я была в волоске от того, чтобы влюбиться. Но ни одно чмо из категории «продюсер Сережа» любви не заслуживает.