Глава 19

Ася

Макар остается в главной роли – съемки его сериала начинаются только через месяц. Но мы даже выдохнуть радостно не успеваем, поскольку нас припечатывают намного более серьезной проблемой. И ее, в отличие от замены актера, пусть и самого талантливого, никак не решить.

После золотой пятницы, когда мы впервые собрали полный зал, прошло еще три спектакля с аншлагами. В начале серии мы даже близко таких результатов не ожидали, надеялись хоть что-то заработать, а сейчас уже речь шла о реально отличных гонорарах, на полных основаниях шла речь о продлении серии – неожиданный успех пришелся на руку буквально всем: определенно каждый из нас может вписывать его в строчку резюме, Макар уже скакнул в славное будущее, но и у остальных появился шанс. И вдруг директор отменяет дальнейшие представления, о чем нам сообщает разбитая Ольга на репетиции во вторник. Она смотрит в пол, лепечет что-то об управляющем театра:

– Ну… вы же знаете, что сейчас не театральный сезон. Ему надо провести ремонт, подготовить помещение к возвращению настоящих артистов, а не любителей… Я попыталась договориться с другим залом, но это надо было делать заранее… не сезон же.

Людмила Ивановна ругается так, как женщины ее возраста и воспитания позволяют себе лишь в моменты полного отчаянья. У остальных вообще слов не находится. Пусть я пока не дипломированный финансист, но даже мне хватает ума понять, что директор открестился от нас пустыми отговорками. Весной он добродушно решил дать шанс нашему коллективу, летом все равно помещение пустует, был согласен на небольшой доход, ведь в день обсуждения никто огромной выручки и не ждал – хватило бы на зарплату обслуживающему персоналу. Потом он увидел, что его благотворительность обернулась большим плюсом. И после внезапно решает все отменить и устроить ремонт? Вернуть распроданные билеты, испортить репутацию своего и без того непопулярного театра, но ни в коем случае не отложить это мероприятие хотя бы на пару недель? Нет, конечно. Очевидно, что на это решение повлияли – и буквально заставили его нарушить соглашение с Ольгой.

Потихоньку ребята начинают шуметь: обсуждать, ругать полоумного придурка и подбадривать друг друга. Я молчу, потому что прикидываю, кто мог надавить – человек, имеющий большое влияние в этих кругах. Меня убивает чувство вины, ведь это я переборщила. Я не просто отказала Сергею, я унизила его в ресторане на глазах многих свидетелей, а такие люди прилюдного позора не прощают.

– Ася, ты куда? – зовет Ольга.

Я не отвечаю и убегаю из «Меркурия». Еду в уже знакомый офис, надеясь, что застану продюсера там. Врываюсь в кабинет, но Сергей в кабинете не один – на стуле, который недавно занимала я, сидит пышногрудая блондинка. Ее можно было бы назвать миленькой, если бы не чудовищные, раздутые ботоксом губы-пельмени. Оба при моем появлении вздрагивают, но продюсер мгновенно берет себя в руки и презрительно улыбается:

– Передумала уже? Но поздно. Как я и говорил, свято место пусто не бывает.

Видимо, он имеет в виду свою новую протеже. И я почему-то уверена, что она согласится на что угодно, даже по шикарным ресторанам водить не придется – толстые губы тонко на это намекают. Она и будет сниматься вместе с нашим Макаром, а я на самом деле просто невольно завидую ее беспринципности. Но смотрю теперь только на Сергея – именно ему хочу высказать накипевшее:

– Скотина! Да как вообще можно жить с таким скотским характером?!

Он широко, белозубо улыбается, но смазливое лицо меня теперь только раздражает:

– Видимо, не передумала. Зачем тогда приперлась, дура? Если хорошенько извинишься, то можем и найти общий язык.

Извиниться? Я застываю. Очередной болезненный этап взросления. Я зря плескала ему из бокала в мерзкую рожу – стоило просто уйти. Из-за моей импульсивности пострадали все ребята, которые очень старались. Ольга пострадала, которая душу в свое дело вкладывает. Да, мир несправедлив, сильный унижает слабого, но слабый не должен тащить за собой в болото всех друзей, руководствуясь только гордыней. И именно поэтому я с трудом давлю:

– Извините… Я была… неправа.

Он поднимает бровь и явно удивлен. Переводит взгляд на девушку – и тут же припечатывает ее:

– Альбиночка, можешь быть свободна! Я обязательно подыщу тебе другую роль, звякни в начале октября.

Я удивлена не меньше девушки. Она в ярости вылетает из кабинета, а я слишком поздно поясняю:

– Вы что делаете, Сергей? Мне эта роль даром не сдалась, я прошу за «Меркурий». Вы на меня разозлились, а они-то здесь при чем?

– Ты что несешь, дура?!

Мужчина вскакивает и злится так, что его рот безобразно кривится. Он только что вышвырнул другую актрису, неправильно меня поняв. Ну это ничего, вернет или найдет другую – точно такую же: нас же, бездарных мордашек, вокруг тысячи. А вот мой вопрос он закрывать не намерен, извинений уже недостаточно. Потому я снова срываюсь, называю его «мразью» и «скотом», и бегу из офиса. Сергей зачем-то бежит за мной по коридору и тоже орет:

– Какой еще «Меркурий», истеричка?! Да я к театру вообще отношения не имею – у меня сфера телевидения! Алё, кретинка, я с кем разговариваю?!

Не останавливаюсь, но через некоторое время, идя по зеленой аллее, хмурюсь. Сергей – гнида в любом случае, но зачем он пытался мне что-то доказать? А если не врет, что не участвовал? Он на спектакль пришел только в поиске молодого таланта, а театр все-таки от телевизионных сериалов довольно далеко. Чем таким он мог надавить на директора, что тот и не сопротивлялся? Падаю на лавку и нервно хохочу. Кажется, сегодня Сергею прилетело зря, вон какой губастый секс обломился, потому что в моем кругу просто нет мразей, на которых я еще могла подумать. А ведь причина может быть вовсе не во мне – мало ли, кто из нашего творческого коллектива еще имеет привычку обливать больших людей спиртным? Нет, вины перед ним я не испытываю – даже наоборот, ощущаю легкое моральное удовлетворение. Это еще ему мало досталось.

Смех иссякает на мысли о Владимире. Не он ли постарался? Я была уверена, что он оплатил нам рекламную поддержку, но вдруг это не так? А ведь он открыто признавался в ревности ко всем зрителям. Я на сцене не могу не привлекать внимание, но ревнивый собственник мог захотеть перекрыть мне первый успех – пока я сижу на его шею и послушно учу математику, то никуда не денусь. А если я буду кем-то замеченной, если начну получать роли, зарабатывать больше него и вообще откажусь от университета, то у злостного манипулятора не останется в руках больше ни одной ниточки. Кстати говоря, он не особенно расстроился, когда я профукала сериальную роль – поддержал общими фразами и быстро переключился на другую тему. Тогда я посчитала, что он хочет меня отвлечь, но правда может быть и в том, что его такой поворот даже порадовал. Объяснения вроде бы логичные, но на самом деле я в них не верю. Уж не знаю, где в этой стройной цепочке неправильное звено. А оно одно – неосязаемое, ничем не подкрепленное ощущение, что в последние недели Владимир старался меня радовать. Он придумал интересное свидание на мой день рождения, как будто уже хотел не только затащить меня в постель, но заодно и увидеть мою улыбку. Безусловный циничный эгоист, беспринципный достигатор, но с таким вяжущим взглядом, перед которым хочется открыться и вернуть все чувства сторицей. Мотаю головой – нет, это не он. А если он, тогда в мире настолько гнусных притворщиков мне вообще не выжить.

Владимир

Собираюсь в пятницу снова пойти на представление, но теперь ситуация изменилась – билеты разбирают за несколько дней. Во вторник я поздно спохватываюсь, но надеюсь, что хотя бы на крайнее места еще остались. Но сайт удивляет тупейшим объявлением – спектаклей больше не будет, купленные билеты можно сдать в кассе театра. Ясно, то есть звезду «Меркурия» перекупили, а замену Макару Ольга так и не нашла. Обидно, конечно. Ася точно сильно расстроится.

Вспоминаю, что она вроде бы упоминала сегодняшнюю дневную репетицию, потому ухожу с работы пораньше и еду в «Меркурий» – встречу, увезу домой и впихну в нее остатки торта. Я умею быть кем угодно, в том числе и клоуном, лишь бы моя девочка не сильно парилась. Но в клубе меня встречает неожиданная тишина. Там только Ольга – она сидит на краю сцены с опущенными плечами и вяло болтает ногами. Подхожу к ней, но вопрос задать не успеваю – она говорит сама:

– Ася уехала куда-то часа два назад. Все уже разошлись.

Голос у нее убитый. Мне плевать на Ольгу – мне интересна только одна актриса из ее труппы, но зачем-то запрыгиваю рядом и тоже начинаю водить ногами по воздуху. Говорю то, что собирался говорить Асе, когда ее встречу:

– Ты чего такая вялая? Ну не конец же жизни. У тебя вообще маркетинг на все ноги хромает – и ничего, как-то выжила. Вы другого пацана, что ли, не найдете? Их вон по улице мимо сколько бродит – давай тебе десяток на выбор притащу. А за Макара лучше порадоваться, ты ведь всегда понимала, что ваш кружок для всех твоих питомцев – только трамплин? Давай честно скажу, как обыватель, у вас сама пьеса хорошо зашла, а в актерской игре я ни шиша не понимаю. Лично мне ты не объяснишь, что вы на одного ребенка все ставки делали.

Она грустно хмыкает и смотрит с удивлением. А потом выдает длинный мрачный монолог, который сильно меняет акценты – дело, оказывается, вообще не в их главном актере, а в полном запрете выступлений. Ольга заканчивает уже очевидным:

– Я ребят напрягать не хотела лишними подробностями, но на директора стопудово надавили – ты бы видел, как его глаза бегали, он сам не свой был от этого решения и точно не хотел его принимать. Ему просто не оставили выбора. Знаешь, о чем это говорит? Что если я даже с другим местом договорюсь, то и там перекроют. Мы перешли дорогу кому-то очень влиятельному. Или очень богатому, который просто подкупил руководство.

Я это понимаю до того, как она произносит вслух. Спектакли выстрелили – я оплатил несколько рекламных объявлений на телевидении, но остальные зрители пошли уже на отзывы. Любой директор плясал бы от счастья, продлевая договор с этими талантами. Потом выводил бы их в осенний театральный сезон, для такого не грех и расписание подвинуть. За год представлений они стали бы его любимыми курицами, несущими золотые яйца. Задрипанный театр на окраине лет сто таких доходов не видел. Калькулятор в моей голове с механическим треском считает валовую прибыль за год. Перекупили? Я – человек, далеко не бедный, но у меня не хватило бы денег покрыть такие доходы, даже если обналичу все счета и продам обе почки. Даже если собственным хером сверху придавлю – не хватит, а хер у меня бриллиантовый. Как главный любитель денег, я знаю одну истину: чем больше имеешь бабла, тем тщательнее его считаешь. Невозможно себе представить долларового миллионера, который не придумал способа выкинуть такую сумму лучше, чем прикрыть какую-то подростковую сказочку. Нет-нет, худрук Оленька, этот вопрос закрылся без копейки вложений, потому верен твой первый вариант.

У нас же тут как раз есть одна сука из имущественного департамента. Ему было достаточно пригрозить, что подведет замшелый театр под какую-нибудь реновацию – и у директора просто не осталось выбора. От злости сжимаю кулаки. Ну не блядь ли? Я так-то тоже не две копейки потратил на рекламу – это были мои инвестиции в Асино хорошее настроение. Но против моего кошелька нашлось влияние посильнее.

Когда еду в машине, звонит Жорик и отчитывает, что не нашел меня на рабочем месте в рабочее время – притворяется, что это он мой начальник, а не наоборот. Кратко пересказываю ему последние события, и друг сразу становится серьезным:

– Не смей ехать к нему один, Володя, подхвати меня возле конторы. Ты шпилишь его дочь, то есть ты последний, кто должен бить ему рожу. Вам без юристов вообще лучше не попадаться друг другу на глаза.

Я не собирался прямо-таки бить, хотя руки и чесались. Но и оставить без ответа такой выпад никак не мог. Хотел посмотреть в его глаза и хотя бы попытаться понять ход его мыслей. И все-таки Жорика подбираю. Верный друг хотя бы не даст мне сорваться, если планка совсем упадет.

Мария Львовна смотрит на своего бывшего любовника и не сразу может подобрать правильное выражение лица: она и злится, и как будто рада его видеть. Да и Жорик почему-то меняется на глазах, шепчет с придыханием:

– Да как такое может быть, прелестница, что ты только красивее становишься?

А ведь похоже, что она Жорику действительно чем-то в душу запала. При всем богатстве выбора она заняла в его сердце или постели какое-то отдельное место. Секретарша Куприянова дергает плечами, как будто стряхивает комплимент прямо с тела, и выбирает образ хмурой защитницы босса:

– Вы опять ругаться пришли?

– Опять, – смиренно признает Жорик. – Слушай, а если ты когда-нибудь отсюда уволишься, то позвонишь мне? Обещаю наверстать упущенное. Какого хрена мы с тобой-то должны воевать? Я ж не раб Владимира Алексеевича, а ты не рабыня Михаила Евгеньевича. Маш, ну ты подумай…

Неформальное обращение окончательно выбивает женщину из колеи, а я думаю, что это хороший момент, чтобы пройти в кабинет. Жорика, правда, приходится тащить за собой, а то он тоже застыл, раздавленный встречей после долгой разлуки.

На этот раз Куприянов один. Он стремительно меняется в лице и поднимается на ноги, готовый к защите и нападению. А у меня только один к нему вопрос:

– Как можно быть таким мудилой? Она же ваша дочь.

– Твое-то какое дело, чмо?! – орет он.

– Вы Асю вообще ни во что не ставите? – я тоже поднимаю голос. – Она для вас дерьмо на ботинке, которое вы вытираете, чтобы не воняло?

После подобного уже не я хочу бить Куприянова – планку срывает у него. Он бросается на меня с кулаками, но Жорик успевает юркнуть вперед, пытается его удержать, но получает сильный удар в скулу. Этот придурок даже в такой ситуации ржет и шутит, хотя от возмущения громко:

– Эй! Две равно уважаемых семьи срутся, а прилетает мне? – Он драматическим жестом прижимает руки к груди и совсем уж карикатурно орет: – Чума на оба ваших дома!

Куприянов в полном недоумении смотрит на него и наверняка думает о том же, что и я: каким невероятным образом я этого шекспировского шута все еще не убил? Зато за эти секунды мы оба выдыхаем. Михаил Евгеньевич отступает и цедит сквозь зубы:

– Именно потому что дочь. Будут свои дети – поймешь, что слова они не слышат. А перед любым отцом стоит почти невыполнимая задача защитить и научить жить.

– От чего защитить? – я тоже немного успокаиваюсь. – От славы? Но Ася реально мечтает стать актрисой! Вам два месяца было на нее насрать, но как только у нее что-то начало получаться, вмешались.

Он зло смеется и глядит на меня, как на насекомое:

– Насрать? Ты че несешь, гнида тупорылая? Я за Асей постоянно приглядывал. На время упустил из виду, но сейчас знаю, что она живет у тебя. Какого хрена ты вообще в нашу с ней жизнь вмешался?! На кой черт к ней полез?

То есть знает. Отлично, можно больше не скрываться и не выезжать за сто километров, чтобы поужинать. А от упрека я впадаю в оцепенение – и будто даже хочу оправдаться:

– Я вашу дочь вытащил из стрип-клуба. Подождите… то есть вы знали, что она там работала?

Он кривится:

– Знал, конечно. Асе надо было до конца наесться этого дерьма, чтобы одуматься и вернуться домой. А ты ей этой возможности не дал.

Озвученное так парадоксально, что даже смешно:

– Дерьма наесться? Действительно, как меня вообще земля носит? Увидел, как Ася приступила к дерьму, и мимо пройти не смог.

– Ну да, – он бурчит, а скулы ходят от сдерживаемой ярости. – Воспитание – процесс сложный, тебе не понять. Она очень наивная. Асе надо было опуститься на самое дно, прохватить лещей от жизни, поголодать, чтобы она в итоге поняла, кто о ней на самом деле заботится. И давай честно, это не ты – поиграешься и выбросишь. А папа от нее никогда не отвернется.

От таких признаний даже Жорик рот разевает. Папаша, оказывается, просто хотел заслужить любовь и признательность единственного ребенка – ну не душка ли? Он всего лишь мечтал вернуть дорогое чадо в родовое гнездо, чтобы скакало на цырлах и больше никогда не рыпалось. Ему не любая Ася нужна, а только покладистая, которая после таких приключений будет шагать туда, куда пальцем покажут. Размышляю вслух:

– Я в ваших глазах тоже отношусь к той куче дерьма, которую Асе надо было попробовать, с этим все ясно. А спектакли – это уже другое. С них могли начаться ее настоящие заработки. И тогда она уже к вам не вернется никогда. Вы оставили бы ей любые проблемы, а вот решение проблем готовы устранять, чтобы она случайно не придумала, что и без вас справится…

Куприянов смотрит мне прямо в глаза и переводит тему:

– Вот это и доказывает, что на самом деле тебе на нее наплевать, Владимир Алексеевич. Если бы ты любил Асю, то тоже был бы заинтересован, чтобы она не стала дешевой актрисулькой. Ты хотел бы для нее нормального будущего, а не раздеваться перед камерой или целоваться с кем попало, кто прописан в сценарии.

Мне больше нечего сказать. И слушать его душевные излияния сил нет. Он явно про собственный брак говорит. Любил жену, заходился от ревности. В его глазах актриса – это что-то типа элитной проститутки, которая торгует не только телом, но и эмоциями. На этом конец, все предельно ясно, поэтому разворачиваюсь и молча выхожу из кабинета. Иду по коридору, не жду Жорика, который еще что-то напоследок шепчет Марии Львовне, и примеряю слова на себя. Мне тоже претит внимание, которое привлекает к себе Ася. На сцене или вне ее, но она невозможно красивая девушка – и на нее всегда будут смотреть. Буду ли я беситься, когда она поцелует партнера по съемкам, снимаясь в каком-нибудь фильме? Скорее всего. Или когда-нибудь смогу себя убедить в том, что это просто работа. Для своей работы я тоже много чего делаю, что может со стороны выглядеть не самым лучшим поступком. Ася хочет сиять, так и пусть сияет, и мужчина у такой женщины должен быть не средненьким, он обязан затмевать собой всех звезд – иначе просто не вывезет. Звучит почти как вызов. А если бы мне нужна была послушная и безвольная девица, то я лучше бы завел себе резиновую – та обошлась бы эмоционально дешевле. У Аси в голове живут здоровенные тараканы, хрен выведешь, но без них она была бы уже не Асей.

Приезжаю домой и радуюсь, что она уже ждет там. Заранее решаем с Жориком не говорить ей правду. Какая разница, если уже не исправишь? Зато если она узнает, что главную подлость ей подкинул собственный отец, то очень сильно расстроится. Мы можем ненавидеть родню за некоторые поступки, но родственные связи так просто не рвутся. Уверен, я своих предков любил бы, даже если бы они были такими же козлами, мы ведь эти привязанности не выбираем.

Запинаюсь о раскиданные возле двери кроссовки. Ася от шума вскакивает с дивана в гостиной – и уже по ее виду понятно, что печалилась она интересным образом. Бутылка коллекционного вина валяется на полу уже пустая. А дикция девушке порядком отказывает:

– Это… Ты извини, ага? Знаю, что ты это вино специально купил, чтобы меня споить… А я взяла – и спилась самостоятельно!

Наклоняю голову набок и едва сдерживаю смех. Подкосила ее новость, конечно. Сегодня, наверное, весь коллектив «Меркурия» примерно в таком же состоянии. Ася распахивает руки и невнятно зовет:

– Ну иди же ко мне, Лёшка, дождался! Я готова – бери! Слышал, я специально тебя «Лёшкой» назвала, чтобы ты прям весь страх потерял?..

Слышу и вижу, ее сложнейшая интрига не требует перевода. Бери, как же. Чтобы она наутро и не вспомнила? Еще чего. Наш первый раз в ее памяти останется солнечным клеймом, и никак иначе. Этим первым разом я перечеркну всех, кто был до и будет после. Тащу ее к кухонной стойке – заставляю хоть немного поесть. Ася все еще сыплет смазанными признаниями:

– А мне нужно было сегодня нажраться, ясно? После второго бокала я поняла, что просто бездарность – симпатичная кукла, нет у меня никакого таланта, который рано или поздно заметили бы! После третьего бокала думала, что это ты все устроил – ты ж тот еще ублюдок. А после четвертого дошло, что мне уже плевать… Понятно тебе, Алексеич? Ты так меня бесишь! Сильнее всего бесишь, когда уходишь в свою спальню и спишь там спокойненько, пока я мучаюсь…

«Спокойненько» я не спал уже давно. И ее пьяное признание радует. Ася съедает совсем немного и порывается пойти танцевать. Я просто беру ее на руки и несу в постель. В свою спальню почему-то. Ну, раз ей так хотелось оказаться именно там, зачем же еще сильнее ей портить и без того плохое настроение? Она некоторое время ползает по мне, проверяя выдержку на прочность, а потом укладывается поперек меня и вырубается. Сладко сопит, футболка до самых лопаток задралась. Я только теперь позволяю себе рассмеяться. Похоже, и принцессы в розовых рюшечках иногда бывают в таком состоянии. Ничто человеческое не чуждо даже им.