Глава 21

Ася

После такого свидания мы оба чувствуем приподнятое настроение и заметную степень взвинченности: многочасовые поцелуи не могли оставить в нас места для равнодушия, хотя желание приходилось сдерживать. Идем домой пешком. Я сама беру Владимира за руку, и он мгновенно переплетает наши пальцы. Наслаждаемся не вечерним городом, а этим ощущением близости и нежности. Непостижимой синхронности всех наших порывов. Как если бы мы были профессиональными танцорами, которые с детства стояли в паре и на подкорке научились угадывать любое движение партнера. Все последние недели – это что-то наподобие танго с постоянными провокациями под бешенную барабанную дробь, усиливающийся стук сердечного резонанса. И рано или поздно наши барабанные перепонки лопнут – граница восприятия уже давно пройдена. Как долго мы еще сможем это состояние выносить? Не стесняйся я сама себе в этом признаться, давно бы уже заорала на весь мир: «Я больше не могу это танцевать!», а потом добавила бы тише: «Я больше не хочу только танцевать».

В квартире мы снова готовы разойтись по своим комнатам, но я не хочу его отпускать. Останавливаю мужчину за руку и смотрю в глаза весело:

– А как же урок математики?

Владимир не косится на часы, не ссылается на позднее время, он сразу понимает подоплеку, от чего его бровь на миллиметр поднимается – и это единственное, что выдает его напряжение. Но притягивает меня к себе за талию и шепчет в горящие губы:

– Ася, прекрати дразнить. Иначе я тебе такой урок устрою, что неделю ходить не сможешь.

Угроза оказывает странный эффект – мне не страшно, а жарко. Но именно сегодня я настроена поставить галочку, и уже плевать, чем это обернется. Отхожу на шаг, не отрывая взгляда от его чернеющих глаз, и продолжаю издеваться:

– Сколько там будет дважды два, Владимир Алексеевич, не напомните?

Медленно расстегиваю пуговички на блузке, хотя пальцы заметно дрожат. А он наступает, хотя не может оторвать затуманенного взгляда от моей руки:

– Я тебе сказал – прекрати. Или потом не жалуйся.

На секунду закусываю нижнюю губу. Глаза почему-то слезятся от волнения. С большим трудом давлю из себя осипшим голосом:

– Володя, разве похоже, что я собираюсь потом жаловаться?

Следующий его шаг стремительно сокращает дистанцию между нами. Сильная рука перехватывает мое запястье и отводит за спину. Я вздрагиваю от резкого изменения положения – теперь меня будто обездвижили и лишили права считаться главной. Владимир наклоняется к губам, но не целует, а прикасается языком к уголку губ и тотчас снова отстраняется, чтобы почти равнодушным тоном уточнить:

– Кое-что я могу тебе сегодня показать – например, как себя чувствует подынтегральная функция. Но при условии, что наутро ты не свалишь в закат.

Ну вот зачем он это сейчас начинает? Ведь происходящее не имеет никакого отношения к тому, что будет завтра. Не хочу ему отвечать – просто подаюсь резко вперед и целую сама. Скольжу языком в приоткрытый рот, чем выбиваю почву из-под его ног. Он ведь давно хотел от меня инициативы, но почему-то не думал о том, что у него нет иммунитета против моего напора – натянутая струна лопается. Свободной рукой тянусь вниз и с нажимом провожу вдоль разбухшей ширинки.

Теперь и вторая моя рука оказывается в захвате и заведена за спину. Владимир будто боится, что в любую секунду я сдам назад, передумаю, и неосознанно лишает меня возможности любого маневра. Он слишком долго ждал этого момента, потому самоконтроль и разлетается таким взрывом – до сумасшествия, до агрессивного рыка. Прижимает меня спиной к стене, атакует губы, не дает возможности даже стонать. Но в какой-то момент удивляет – склоняется к уху и хрипит:

– Ася?

Да как он может продолжать себя сдерживать даже сейчас? Может, он на самом деле просто робот? Ему нужен какой-то ответ – я знаю, какой вопрос имеется в виду, но сейчас не хочу врать, поэтому просто выдыхаю:

– Хватит уже болтать… Разве не этого подарка ты хотел на день рождения?

Смеется нервно, возвращается к губам. Не отпускает мои руки, а поднимает их верх, крепко удерживая – ему не нужны помехи, а сопротивления теперь он просто не переживет. Вытягивает меня перед собой, чтобы иметь возможность делать что угодно. Второй рукой проходится по телу. Я только расстегнула блузку, но снять не успела, однако ему не мешает одежда. Пальцы стаскивают бюстгальтер вниз, тотчас сжимают обнаженную грудь. Его руки всегда разные: они бывают нежными, ласковыми и осторожными, но сейчас они грубые и сильные. Сосок, зажатый между пальцами, напрягается и ноет. Горячие губы прижигают мне шею, но я даже пошевелиться не имею возможности – только принимать эту волну чужого желания.

Он задирает мне юбку, дергает трусики вниз – кажется, кружево трещит. Мне не хочется, думать, как я сейчас выгляжу с задранной юбкой, упавшими на одну ступню трусиками, небрежно распахнутой блузкой и стянутым вниз лифчиком. Должно быть, в этом зрелище не осталось ничего от скромной принцессы, но Владимир от моего вида лишь заводится еще сильнее. Я почему-то раньше думала, что наш первый раз произойдет иначе – пусть не в постели, усыпанной лепестками роз, и не под горящие свечи для романтической обстановки, но хотя бы не в прихожей – как-то слишком спонтанно, хрипло, животно. Скорее всего и он сам планировал это сделать иначе. Но я первой подалась к нему в самый острый момент, когда его психика просто не смогла выставить привычную границу. Сказать бы сейчас что-нибудь, позвать в спальню, но нет – внутри меня два пальца рисуют круги, и после подобных художеств меня уже не интересует обстановка вообще.

Мы так спешим только по одной причине: ни у одного из нас нет сил, чтобы хоть на секунду замедлиться. Владимир отпускает мои руки, вздергивает меня вверх, поддерживая под бедра, и почти сразу врывается напряженным членом внутрь. Наконец-то…

Я вскрикиваю от вспышки боли, коротко морщусь, но мечтаю только о том, чтобы он продолжал – чтобы вонзился в меня полностью и наращивал темп. Но после этого мужчина резко замирает и обескураженно хрипит:

– Подожди… Я у тебя первый? Ты почему не предупредила, дура?..

Самое время ругаться, он лучше времени не нашел! Какая разница – первый, второй или десятый, если важно лишь то, что это мы: я и он. Важнее всего – эта пульсация внутри, которая не оставляет места для сомнений и терзаний. Я подаюсь к его лицу и с силой кусаю за нижнюю губу – кусаю сильно, не боясь даже пустить кровь. Вернула ему боль – теперь мы квиты, можем продолжать? Владимир тяжело дышит, но усмехается, словно правильно меня понял, и подается бедрами вперед. Теперь он действует аккуратнее, подготавливая меня к себе, однако надолго его терпения не хватает – и он входит в меня все более резкими толчками. Мне все еще немного больно, но возбуждение не позволяет сосредоточиться на дискомфорте. Я давно и сильно хотела подобной страсти, но я даже в смелых фантазиях не предполагала, что она ощущается именно так.

Выходит из меня за миг до оргазма, сперма плещет на внутреннюю сторону бедра. Некоторое время мы остаемся прижатыми друг к другу и пытаемся отдышаться. Но Владимир приходит в себя первым – он тянет меня в душ. А я безвольной куклой пошла бы за ним куда угодно. Позволяю мыть свое уставшее и расслабленное тело, в голове ни единой мысли. И даже раздражает, что мужчина не в том же состоянии полной фрустрации:

– Ася, можно хоть сейчас спросить?

Ну что ему опять интересно? Я мотаю головой и нечленораздельно мычу – дескать, все разговоры после сна. Ему приходится принять мои правила. Он слишком доволен, чтобы хоть о чем-то спорить. У него даже линия скул выглядит теперь более расслабленной, а поцелуи на моих плечах он оставляет невесомые и нежные – не поцелуи даже, а спонтанные касания от переизбытка эмоций. Владимир не умеет говорить о чувствах, но когда их испытывает – всем очевидно. И сейчас он одновременно рад, опустошен и чем-то встревожен.

Спим мы, конечно, вместе – в его спальне. Сегодня у нас и не получилось бы разойтись. Я отключаюсь почти сразу, но сквозь дремоту чувствую, как он прижимает меня к себе, гладит по мокрым волосам и что-то шепчет. Признания, наверное. Такие нужные мне признания, которых я как раз хотела, но звучат очень не вовремя – я даже не слышу их. Наполненность абсолютным счастьем с непривычки невыносима.

Собираюсь спать целую неделю, но просыпаюсь всего через несколько часов. Меня обнимают сзади и снова возбуждают – я начинаю заводиться еще до того, как окончательно просыпаюсь. Он молча разворачивает меня на спину и нависает сверху. Разводит бедра и медленно проникает внутрь. Теперь наш секс медленный и нежный, но совершенно безболезненный. Мне даже хочется подаваться вперед, чтобы заставить мужчину стать менее нежным. Но Владимир не поддается – он делает ласку мучительной и долгой. Такой долгой, что в какой-то момент я с протяжным стоном срываюсь в оргазм. Это не то ощущение, которое я испытывала, когда он раньше ласкал клитор – нечто более глубинное и мощное. Я морщусь, извиваюсь под ним, будто от невыносимой боли, а он с нескрываемым удовольствием наблюдает за моим лицом. И только после начинает трахать молча все еще сжимающееся от удовольствия тело, доводя и себя до разрядки.

Еще некоторое время мы лежим рядом, задумчиво водя пальцами по обнаженным плечам друг друга. Уже давно рассвело – и за это Владимир будто извиняется:

– Не хочу уезжать, но сегодня встреча с архитектором – никак не отменить.

– Тебе и не надо ничего отменять. – Я перевожу палец на его шею, прикасаюсь к щеке и останавливаюсь на нижней губе. Сейчас его рот мягкий, но во время поцелуев почти всегда становится жестким.

А он продолжает говорить:

– Не планируй ничего на вечер. Я забронирую столик. Кажется, нам давно пора серьезно поговорить.

– Поговорим, – лениво реагирую я.

Но когда он все-таки встает, чтобы одеться, я будто бы просыпаюсь, выныриваю из неги и, наблюдая за ним, спрашиваю:

– Скажи правду, это не ты надавил на директора театра, чтобы прекратить наши выступления?

Не то чтобы это было сейчас очень важно или что я его все еще подозреваю, но мне хочется знать наверняка. Просто чтобы об этом больше никогда не думать.

– Нет, не я.

Ответ меня устраивает, но настораживает взгляд – до этой секунды Владимир смотрел на меня прямо, но сейчас вдруг отводит глаза в сторону. И если до сих пор я на самом деле не считала его виновником, то такая реакция выглядит странной. Не он – должно быть, действительно не он. Но сказано так, как будто Владимир знает гораздо больше о той ситуации, вот только по какой-то причине не делится со мной.

Наверняка он сегодня вернется пораньше – возможно, сразу после встречи. Поэтому я не тянула время. Стоит только входной двери захлопнуться, как я встаю с постели и подхожу к зеркалу, рассматривая свое обнаженное тело. Провожу рукой по припухшим от поцелуев губам, прикасаюсь к животу, пытаясь воспроизвести в памяти сладкие судороги внутри. Деловито усмехаюсь и иду собираться. Я обязана уйти прямо сейчас – до того, как Владимир вернется и снова заставит меня позабыть обо всем на свете.

Ухожу я не из-за нового подозрения о его участии в крушении надежд. И даже не потому, что именно это обещала. Просто теперь чувства к нему стали еще острее. Но до того, как я позволю ему окончательно пустить корни в мою душу, мне непременно надо убедиться в том, что Владимир – не копия моего отца и не версия «продюсера Сережи» два-ноль. Он больше, сильнее, умнее, могущественнее меня, а у меня будто никогда и не было шанса защититься от таких чувств. Я должна уйти, чтобы потом обязательно вернуться – но уже другой и спокойной на его счет. Чтобы когда-нибудь быть вместе, прямо сейчас нам стоит разойтись и отдышаться, определиться по поводу самих себя и «нас» в качестве возможного целого.

Через полтора часа дверь мне открывает Эмине. Всегда сдержанная женщина распахивает черные глаза и будто бы даже собирается обнять без слов. Она сдерживается в последний момент, лишь трогает меня за предплечье и изображает, будто блудная дочь вернулась не после отсутствия почти в четыре месяца, а всего лишь ночевала у подруги:

– Здравствуй, Ася. Я разогрею обед.

Мне нравится именно такая встреча – без лишних вопросов, соплей или нравоучений. Эта чопорная турчанка с непроницаемым лицом в этом доме единственная, кто генерирует уютное тепло.

Она уходит до возвращения с работы отца, и я этому рада. Не знаю, чем закончится наш разговор, но я настроена быть спокойной и рассудительной. Но я не могу гарантировать, что и он будет вести себя так же.

– Привет, пап. – Я выхожу к нему сразу, как только слышу шум от двери.

В его взгляде возникает сразу море противоречивых эмоций, как если бы он метался между радостью и желанием всыпать мне ремня, между любовью и ненавистью, пока не побеждает главенствующая. Отец выпрямляется и презрительно вздергивает губу:

– Нагулялась?

Просто пожимаю плечами. Но ему этого мало – он хочет в ответ на свои эмоции какой-то более очевидной реакции. И потому натянуто смеется:

– Или этот мудак тебя все-таки вышвырнул? Вовремя. Как раз на следующей неделе учеба начинается, успеешь подготовиться.

Хмурюсь. Он имеет в виду Владимира? То есть папа знал, где я все это время жила? Замечательно – не придется ничего объяснять, поскольку именно эта тема была для меня самой смущающей. Улыбаюсь звонящему телефону – и показываю отцу имя на экране. Владимир все еще подписан у меня как «репетитор», не было времени или желания эту запись менять. Но папа сразу меняется в лице, а я отклоняю вызов и констатирую:

– Да нет, не вышвырнул. Не удивлюсь, если примчится сюда уговаривать меня вернуться. И ты не удивляйся.

– Не понял – так вы встречаетесь? – вскипел отец. – Ты серьезно думаешь, что я позволю тебе выйти замуж за такого отморозка?!

Устало качаю головой. Про свадьбу вообще никто не говорил, зачем сейчас ругаться из-за планов, которые еще не думали строить? Я пришла к отцу наладить то, что поломалось – мне это необходимо, чтобы жить дальше. И потому пытаюсь сдерживаться и не кричать в ответ:

– Пойдем ужинать. Эмине приготовила отличную лазанью.

Он весь красный и сжимает челюсти от ярости, но все-таки идет вслед за мной и пытается успокоиться. Мы едим молча, но в какой-то момент будто возвращаемся в свои предыдущие роли – ведь сотни раз сидели за этим же самым столом, он меня отчитывал, а я пыталась хоть слово в оправдание вякнуть. Смелости во мне не прибавилось, но появилось спокойствие. Я все еще не уверена в своих силах, но мне на самом деле стало почти безразлично, что о моих силах думают другие.

Отец долго и нудно вещает о том, как я опустилась, о моих моральных качествах и слабом характере, о том, что меня просто охмурил циничный манипулятор – и с последним сложно спорить. Некоторое время я терпеливо слушаю, но в итоге не сдерживаюсь и перебиваю неожиданной для него фразой:

– Пап, я очень тебя люблю. Я вернулась не для ссоры, а потому что ты – единственный мой родной человек. Ты заботился обо мне после смерти мамы, и я не могу не быть за это благодарной. И, уверена, ты тоже любишь меня. Просто твоя любовь… – я запинаюсь, не сумев правильно подобрать правильные слова: – Понимаешь, от твоей любви не вырастают крылья, а как-то наоборот – не хочется даже пытаться.

– Что пытаться – летать? – зло смеется он. – Тошнит от такого пафоса! Ты ушла из театрального кружка и записалась в стихоплеты?

Как же с ним тяжело, сил нет. Никакой мудрости и душевной гармонии не хватает. Но я все еще не оставляю попыток:

– Не ушла и не записалась. Возможно, тебя порадует то, что я и из института больше уходить не хочу – собираюсь получить диплом.

– Ну хоть какая-то польза от твоих гуляний, мозги на место встали.

Последняя фраза звучит уже спокойнее – отец действительно счастлив это слышать, просто не умеет сразу переключаться. Зато настроение его мгновенно улучшается, и он говорит совсем благожелательно:

– Я очень рад, что ты вернулась, дочка. Тогда я здорово погорячился, извини за это. Прохвост не только тебя обвел вокруг пальца, я тоже стал его жертвой. Давай оставим ошибки в прошлом, забудем обиды. Теперь все будет хорошо!

Я киваю, мне тоже хочется если не забыть обиды, то хотя бы прикрыть на них глаза. Но я не успеваю широко улыбнуться, поскольку продолжение меня настораживает:

– Ты же у меня умница, с учебой точно справишься! А если в чем-то не потянешь – помогу без вопросов. К тому же у тебя теперь будет гораздо больше времени, все глупости остались позади.

– Какие глупости? – не понимаю меня.

– Ну все эти театры, – беззаботно отвечает он. – Не будешь же отрицать, что твои проблемы с учебой были связаны с тем, что ты разбрасывалась по мелочам и не могла сосредоточиться на главном? А я ведь даже тебе подарок на двадцатилетие не сделал. Хочешь машину? Сдавай на права и выбирай любую. Кредитку твою восстановим, ни в чем не будешь нуждаться, пока живешь правильно…

Опять та же волынка. Я за эти месяцы повзрослела, как если бы десять жизней прожила, а в нем вообще ничего не изменилось. А я ведь настраивалась ни в коем случае не ругаться – игнорировать все его выпады со спокойствием мамонта. Но сейчас воздух падает мне на голову и попадает в какую-то мысль, подсвечивая ее. И от этого акцента вся история выстраивается в ладный ряд. Ведь все сходится! У отца как раз ровно столько власти, чтобы надавить на директоров хоть всех столичных театров, уж про какой-то на отшибе и говорить не приходится. Но я ни разу до сих пор не подумала на него, даже не промелькнуло такое объяснение! Просто я не видела причин ему так поступать, да и мы после майского скандала просто разошлись в разные стороны и вообще не общались, не видели друг друга, не доставали друг друга и правдоподобно изображали из себя чужих людей. И ведь я злилась на него в самом начале – в том числе, из-за равнодушия, с которым он меня выгнал и ни разу после не попался на глаза, чтобы вернуть домой. А оказывается, что отец никогда не был ко мне до такой степени равнодушным, чтобы позволить мне жить счастливо и свободно…

– Это ты… – шепчу я, пытаясь справиться с ознобом.

– Что я? – Он смотрит хмуро.

Но я уже абсолютно уверена – намного больше, чем когда обвиняла в этом преступлении Сергея:

– Это ты сделал. – Я не слушаю его объяснений, мне не нужно ни согласие, ни отговорки: – И я бы даже попыталась понять, если бы ты ударил только по мне. Но ты не постеснялся зацепить стольких людей…

– Ты о чем вообще?! – он заново вскипает.

Да, и Владимир об этом знал… вот и причина бегающего взгляда. Знал, но не сообщил, поскольку не хотел, чтобы я перенесла именно этот удар. Но давит меня недолго, секунд десять, а потом, наоборот, становится легко и понятно. Хорошо, что сумку не разобрала, как будто чувствовала, что тем может наша долгожданная встреча и закончиться.

– Ты куда? – ошеломленно спрашивает отец, когда я направляюсь из столовой в гостиную. – Ася!

Оборачиваюсь и смотрю на него, грустно улыбаясь. А ведь он уже почти старый. Все еще боевой, энергичный, но волосы его поседели, а лицо испещрено морщинами и складками от угрюмого выражения лица. У меня нет никого роднее этого человека, но переделывать его поздно – он уже не изменится. А мне остается только не позволить ему изменить себя.

– Я только в гости заскочила, пап. Увидимся.

– Ты куда? Опять к нему?! – орет он мне в спину. – Этот козел тоже может тебя содержать, но кому из нас двоих ты действительно нужна?

Улыбаюсь, но не сбавляю шага. Через лестничный пролет даже смеюсь, хотя немного нервно от избытка эмоций. Если поспешу, то еще и в ресторан успею. И машину у Владимира могу потребовать, и кредитку мне оформить – посмотреть на выражение его лица и в голос расхохотаться. «Содержать» – слово-то какое неприятное, обидное. Разве папа всю жизнь не учил меня, что я должна стоять на собственных ногах, а не быть содержанкой? Неужели сам забыл о том, что иногда мне советовал очень правильные вещи?