Глава 10

Ася

Мне с первого взгляда нравится его квартира. Нет, не интересным черно-белым дизайном и не обилием высокотехнологичных решений, а тем, что сразу видно – он живет здесь один. Можно долго углубляться в детали, но жилище холостяка и эгоиста можно различить сразу. Да хотя бы потому, что здесь, при всем большом пространстве и трех комнатах, не предполагается уюта для кого-то еще. Каждый уголок несет функциональную нагрузку только для владельца: здесь он спит, здесь он есть, там работает, а там переодевается. Идеальная замкнутая экосистема, где нет места ничему лишнему – даже моя небольшая спортивная сумка, брошенная возле дивана, сразу режет глаза.

Оборачиваюсь и вижу, что Владимир молча наблюдает за мной слегка прищуренными глазами. Удивляюсь, что когда-то такой же взгляд заставлял мое сердце трепетать. Вслух озвучиваю свои выводы:

– Вижу, что Ирина здесь не живет и никогда не жила. Жаль – я бы послушала, как ты будешь ей объяснять мое присутствие. Надеюсь, она хотя бы разозлилась после моих слов?

– Не разозлилась, – удивляет он.

– А, так у вас свободные отношения? – до меня доходит слишком поздно. – Ты можешь спать с кем угодно?

Владимир не отвечает прямо, он возвращает мне реплику вопросом:

– А разве я с тобой спал?

– Нет… – Безразлично пожимаю плечами. – Но целовал так, как будто без меня задыхался. Я ведь тогда не знала, что и целовал-то лишь для того, чтобы я совсем ориентиры потеряла и дала тебе возможность найти компромат на моего отца.

Он улыбается, но из глаз напряжение не пропадает. Мужчина выглядит настороженным, как будто ждет от меня еще более грандиозной подлянки, чем я устроила возле подъезда. А ведь он даже не разозлился из-за Ирины – это действительно странно.

– Ася, ты ведь сама в это не веришь.

Да, я знаю, что он ко мне неравнодушен. Это следует и из его прежнего поведения, и из разговоров с Георгием, и из этого взгляда, которым он с нескрываемым удовольствием меня окидывает. Чтобы убедиться окончательно, подхожу ближе и бесстрашно веду пальцем по щетине на щеке – отмечаю, как взгляд чернеет, но Владимир меня не останавливает – он просто ждет, когда я сама оторву руку от его кожи, как от раскаленной плиты. И я будто только прозреваю – только сейчас четко вижу, чего ему стоит такая выдержка.

Поразительно, что он все еще хочет меня. Еще поразительнее, что он все еще на что-то надеется. Почему я так уверена, что он просто меня не изнасилует, если я продолжу его так нагло провоцировать? Да ни в чем я не уверена, на самом деле. Но готова рискнуть. И если вдруг он окажется таким отморозком, то напишу на него заявление. Он шантажировал моего отца – уж по меньшей мере, я заставлю его вернуть весь собранный компромат. Владимир не должен был выйти из той истории победителем, никто не должен был. А получилось так, что пострадали все, кроме него. А если бы отец меня в тот день избил? Он был так близок, и этот мерзавец просто бросил меня и ушел, хоть бы слово в мою защиту сказал – дескать, да, дура, да, я ее облапошил, но этого не хватает для смертного приговора. Но раз так случилось, то для вселенской гармонии будет справедливо и ему щелчок по носу получить. Не знаю еще как, не ведаю, какими путями, но через некоторое время Владимир точно почувствует то же, что и я – когда в твои чувства, в самый центр души, в самое трепетное, что в тебе вообще когда-то было, смачно плюют. И ведь если бы он честно рассказал, что меня использует и зачем это делает, – я, возможно, поняла бы. Или не поняла бы, разочаровалась бы в нем и увидела бы его плохие стороны, но уж точно не испытала бы той боли, когда первая настоящая страсть уничтожается за секунды. У всех своя правда, мой отец небезгрешен, но меня просто цинично понизили до статуса пешки, а потом бросили на недели, даже не проверив, что я осталась жива. Но вину он испытывает, иначе не тащил бы меня сюда.

– Где мне разместиться, дорогой благодетель? – Снова поворачиваюсь к распахнутым дверям в комнаты.

– Выбирай. – Ему, кажется, это действительно безразлично. – В кабинете есть диван. В спальне удобнее, но я, по странному совпадению, как раз там сплю.

Намек ясен – иду в кабинет. Бросаю сумку на диван, осматриваюсь. Видимо, Владимир не боится что я, подобно ему, начну копаться в его бумагах и найду что-нибудь, чем его можно шантажировать. Или он здесь подобного не держит, или собирается проверить: хватит ли мне духу на то, на что ему самому без труда хватило.

Но настоящая правда в другом, я просто еще не готова в ней до конца признаться: мне на самом деле была нужна помощь, я вымоталась, я практически завалила сессию, я пропустила несколько репетиций в «Меркурии», у меня болел желудок от плохой еды, а на старой тахте в снятой за копейки комнате не удавалось даже нормально выспаться. Мне до этого момента не было до конца понятно, что я давно перешла грань своих возможностей. И в нормальном душе под струями горячей воды, которая не брызжет тоненькой струйкой из ржавого крана, я едва не разрыдалась. Не знала, что именно по комфорту скучала больше всего.

Почему же я не вернулась домой, к отцу? Он позвонил через час после моего ухода, но не для того, чтобы извиниться. Когда я все-таки приняла его вызов, он уже почти спокойно пригрозил, чтобы я не смела его и дальше позорить. Столько в меня вложено, такие связи задействованы ради моего будущего, а я оказалась самой обыкновенной неблагодарной дрянью. И, может, мне даже будет полезно поныкаться на попечении друзей-актеришек, чтобы до конца понять: я никому на всем белом свете, кроме него, не нужна. Никто не будет обо мне заботиться и оберегать ото всех бед. И, когда мне надоест строить из себя оскорбленную музу, я в любой момент могу вернуться.

Я с ним не спорила – отец умен и о жизни знает больше моего. Но его слова обдумала со всех сторон и пришла к твердому выводу, что он полностью прав, почти в каждом пункте. Ольга звала меня пожить у нее – и я отказала: она сама едва сводит концы с концами, ей нахлебница точно не нужна. Я слишком сильно ее уважала и ценила ее поддержку, чтобы рискнуть хоть немного этим злоупотребить. Только заняла у нее немного денег, которые вернула с первой же получки. В стрип-клуб меня приняли после первой встречи – там текучка кадров, работа официантки в таком месте не такая уж и денежная, но очень нервная. Девушки моего возраста там пытаются пристроиться на сцену, где заработки намного выше, хоть и нервов расходуется намного больше. Ночевала сначала в «Меркурии», а потом смогла снять комнату. Было настолько тяжело, что поначалу я рыдала каждый день – и в какой-то момент просто устала себя жалеть. Никто не будет всегда уберегать меня ото всех бед, никто! Даже отец не будет – он мне всегда психику наизнанку будет выворачивать, но когда-нибудь состарится и уйдет на пенсию, перестанет держать мир в железном кулаке. И к тому времени я либо буду твердо стоять на своих ногах, либо сбудутся его худшие опасения – я просто пересяду на шею к другому «папику», который точно так же будет орать на меня и выгонять из дома, если я вдруг посмею не соответствовать его ожиданиям. К какой мечте я приду в итоге? О какой мечте вообще можно говорить?

Я впервые шла в университет с непоколебимым желанием там учиться. Отец меня уже туда пристроил на бюджетное место, использовав свое влияние. А я могу договориться со своей гордостью и понять, что этот подарок он все равно назад не засунет. Два экзамена сдала, к остальным не успела подготовиться из-за работы, но сейчас у меня была мотивация – и я готова была из шкуры вылезть, лишь бы сохранить свое место. Ум, который дает отличное образование, – это козырь, который пригодится в любой сфере, даже в искусстве. Параллельно собиралась ходить на кастинги. Если моего таланта и уроков Ольги хватит, то рано или поздно я пробьюсь. Но если не сложится – ничего, у меня в любом случае останутся мозги, которые не дадут пропасть. Единственное, что мешало моему стройному плану – работа по ночам и частые смены в клубе. Но впереди лето – я надеялась, что успею немного подзаработать до сентября, и уже потом искать другую, менее спорную, подработку. В клуб я устраивалась не из вредности, не чтобы насолить отцу или кому-то еще – ничего подобного, просто я осознала свой ключевой недостаток, с которым просто не смогу двигаться дальше. Рядом со мной были два мужчины – оба несокрушимые и знаковые, они не люди даже – они бездушные машины по зарабатыванию денег. А я между ними парила в воздухе дурной феечкой, которая махала искристой палочкой и верила в чудеса. Неделя без горячего душа, два дня без крошки во рту, унизительное собеседование в клубе, где меня в прямом смысле заставили раздеться, чтобы посмотреть фигуру, кожаный лифчик, регулярные шлепки по попе от клиентов и приват-комнаты, откуда девчонки выходили, хладнокровно пересчитывая деньги и поправляя остатки одежды, быстро избавили меня от этой болячки – веры в чудеса. Не Владимир мне сегодня открыл глаза на реальность – я сама себе их открыла. Кстати говоря, мир шоу-бизнеса тоже полон цинизма – неужели я собиралась попасть в него, оставаясь без хитинового покрытия? Смешно даже.

Он заходит в кабинет, кладет на край дивана постельные принадлежности, сверху добавляет легкое пуховое одеяло и так же молча выходит. Вещей у меня немного: только то, что я хаотично накидала в день своего ухода, покупать новые пока не хотела – предпочитала экономить и откладывать. Но футболка-оверсайз, в которой я обычно встречала репетитора, в тот день как раз была на мне – она давно превратилась в одежду для сна. Переодеваюсь в нее и стелю постель, невольно наслаждаюсь запахом – я уже успела забыть, как пахнут волосы после хорошего шампуня, или какой аромат источает свежестиранный пододеяльник. За недели пребывания на дне я успела отвыкнуть от самых банальных вещей. И теперь меня заставляют улыбаться даже обои, которые не отклеиваются на углах стен, скрывая под собой тараканники. Интересно, а тот факт, что я здесь, что радуюсь чистоте и дорогой обстановке – это признание своего поражения? Нет, – понимаю это уже через секунду. Я просто обросла необходимым цинизмом – и собираюсь эксплуатировать вину Владимира до тех пор, пока его терпения хватит. Конечно, я не собираюсь это делать вполсилы – и когда-нибудь он меня прогонит. Уйду с той же самой усмешкой, с которой сюда пришла. Второй раз оказаться на улице – совсем не так страшно, как первый. Но он быстро не сдастся, это очевидно. Ведь у меня над ним есть огромное преимущество: его пока не отпустило желание, я все еще нравлюсь ему, а мне фиолетово, доживет ли он вообще до конца текущей недели.

Не могу уснуть, хотя ног от усталости не чувствую. Видимо, даже к хорошей подушке надо заново привыкать. Встаю и тихонько крадусь на кухню, чтобы попить воды. Вздрагиваю, когда в полумраке различаю фигуру – Владимир стоит за длинной черной стойкой совершенно беззвучно, о чем-то размышляет, устало косится в мою сторону, скользит взглядом по голым ногам. Он еще даже не переоделся, только черную рубашку полностью расстегнул, подвернул немного рукава. Я вижу часть татуировки, каменный пресс на поджаром животе. Хорошо, что меня это теперь не волнует. Сбегать я не собираюсь, потому выпрямляюсь и иду дальше решительнее. Не буду я его бояться или стесняться. Наливаю из графина в стакан воды, сажусь на высокий стул перед стойкой, пью, глядя на него прямо и равнодушно.

– Я забыл спросить, ты голодная? – он говорит сдавленно и тихо. – В холодильнике есть какой-то салат. Можем доставку заказать, только скажи.

В груди зреет давно забытое раздражение, а мне казалось, что я научилась подавлять все яркие эмоции. Но отвечаю с расслабленной улыбкой:

– Не беспокойся, мой щедрый благодетель, если бы я захотела обчистить твой холодильник – так и поступила бы.

На его губах тоже появляется улыбка:

– Ася, ты сейчас больше злишься на сегодняшнее или на то, что произошло месяц назад? Не хочешь и мою версию событий услышать?

– Не хочу, – обрываю я. – И да, сегодняшнее меня здорово разозлило, потому или выгоняй, или терпи.

– Начну с того, что извинюсь, – удивляет Владимир, рассматривая мое лицо пристальным взглядом. – Нет, не за сегодняшнее. И не за то, что залез в кабинет твоего отца. А за то, что упустил тебя из виду. Я бы уверен, что ты вернулась домой, что с тобой все в порядке. Мне тогда показалось, что я просто не имею права еще хоть раз появиться в твоей жизни – и в этом сильно ошибся. Мне казалось, что ты возненавидишь только меня, но я не рассчитал, что отца ты возненавидишь еще сильнее.

– Так и не появлялся бы, – говорю очевидное. – Я и была в полном порядке до сегодняшнего дня.

– Да нет, ты очень изменилась. – Он хмурится. – Это даже неплохо, если немного столкнуться с реальностью. Но самое главное в тебе осталось, и это не может не радовать: чистота и гордость. Ведь в приват-комнату ты со мной не пошла, тебя никакими деньгами на это не уговоришь. Уволилась, даже капли сомнения не допустила.

Смотрю на него несколько секунд и разражаюсь громким смехом. Да он даже не представляет, насколько сильно я изменилась. День за днем, капля за каплей из меня вытравливалась вера в чудеса. Ребята в «Меркурии» не знали точно, что со мной произошло, но сделали некоторые выводы – из того, что я несколько дней жила в гримерке, из-за черноты под глазами, которую они раньше на идеально-ухоженном личике не видели. И, не сговариваясь, переменили ко мне отношение. Людмила Ивановна начала на каждую репетицию приносить целый поднос пирожков и через силу меня угощать. Алинка притащила теплый свитер и лепетала что-то о том, что ей он мал, а выкидывать жалко. Даже маленький Макар в перерыве укладывал мне голову на плечо и о чем-то своем недовольно сопел. Эта безобразная и ненужная поддержка была так чистосердечна, так душевна, что меня начало тошнить от всеобщей жалости, которую я не заслужила. И тогда я начала пропускать репетиции – приходила только в те дни, когда не было ночных смен и выглядеть я могла нормально. Неужели Владимир думает, что мне нужна жалость от робота, если я даже жалости от настоящих хороших людей вынести не смогла?

Продолжаю безудержно хохотать:

– Ты перепутал, благодетель! Я не пошла на приват с тобой! Был бы другой на твоем месте, ни капли бы не сомневалась, за такие-то деньги! Ты вообще в курсе, как я на эту работу попала? Пришлось на собеседовании обработать владельца клуба, ну а потом Виктора, дважды – чтобы ставил меня по субботам в самые жирные смены. Ой, а сегодня не суббота ли? Да если б ты не появился, я бы до четырех утра пару раз сходила!

Ему не до смеха – именно этого я и добивалась. Но ощущение беспомощности в зеленых глазах пропадает через долю секунды, и он снова начинает улыбаться:

– Врешь.

– Вру, – отзываюсь я беззаботно. – Или не вру. Но тебя это в любом случае не касается. Ты же хотел себя обвинить – так поблагодари, что я дровишек подкидываю. Ну или столкнись с реальностью, это даже полезно: представляешь, какой спрос на принцесс в розовых рюшечках среди таких, как ты?

– Прекрати, Ася. Прекрати изображать из себя разнузданную девку, какой никогда не была, – цедит сквозь зубы. – И признайся, что врешь. Я ж убью его – как раз до четырех утра успею…

Снова вскипает злость. Он так правдоподобно изображает ярость – и ведь пойдет сейчас, убьет бедного Витька, которому сам же деньги пачками сегодня отдавал. Его забота неуместна – она мне вообще не нужна. И с чего он взял, что у меня зубы только-только проклюнулись? Они всегда были на месте! Не я ли во время уроков по математике отвечала ему дерзко и смело? Но это раздражение я подавить не могу, я слишком устала, чтобы на обуздание нервов хватило сил. Допиваю воду, поднимаю стакан и швыряю в подвесной шкаф рядом с ним. Вот только Владимир даже не вздрагивает, просто смотрит с легким удивлением, не осталось ли царапины. Совсем отвратительно видеть, что действительно не осталось! И стакан не разбился – он просто упал на пол и покатился под стойку.

– Сука! – ругаюсь я громко. – Из чего сделаны твои стаканы? Из того же, что и ты?!

Владимир тихо смеется:

– Не попала.

– А я и не метилась! – отвечаю честно. – Еще не хватало сидеть за твое убийство! Чему ты так радуешься, благодетель?

– Тому, что все еще вызываю в тебе острые эмоции. – Он смотрит снова на меня, полностью вернув самоуверенность. – А значит, еще не все потеряно. Ты всегда была достаточно смелой, а этот перебор – только самозащита. Принцесса в розовых рюшечках все еще где-то есть, ее надо лишь достать.

– Заебешься доставать! – Меня его спокойствие бесит до такой степени, что я вскакиваю на ноги в бессильной ярости. – Я тут тебе такое устрою, что сам меня выгонишь, ясно?!

Он поражает меня незыблемым самообладанием – улыбается легко, наклоняется к стойке, упирает в нее руки и подается ко мне. Слишком близко. Мне стоит немалых трудов не отшатнуться. И отвечает бесконечно расслабленно:

– Ася, хорошая моя, сейчас мне до конца ясно только одно – я не просто тебе нравился, ты была по уши в меня влюблена. Именно поэтому предательство восприняла так остро. Ты простила бы мне все, даже если бы я честно тебе рассказал о том, что собираюсь сделать с твоим отцом и, соответственно, с вашей семьей, но только не холодный расчет. Ты целиком открылась в мою сторону – и не смогла принять, что я не открылся всем нутром точно так же. И это не может не тешить мое самолюбие – я, циничный ублюдок, вообще не верил, что такая девушка может так отчаянно в меня влюбиться. Сейчас – уже нет, ты сумела перестроиться. А я не сумел – я хочу тебя еще сильнее, чем раньше. И ты, маленькая стерва, это знаешь. И потому уверена, что я буду терпеть до последнего все твои выходки.

У меня в горле пересохло, но я все же смогла выдавить вопрос:

– И в чем я ошибаюсь, благодетель?

– В том, что я тебе – не благодетель. – Он открыто смотрит на мои губы, но продолжает говорить. – И в том, что мое желание делает из меня плюшевого зайку. Все совсем наоборот, а ты даже не видела меня настоящего. Не знаешь, на что я способен, если чего-то хочу. Будешь перегибать палку – сразу поймаешь ответку, мало не покажется. Все еще хочется швырять в меня стаканы?

Что-то произошло за последнюю минуту. Я пришла сюда сильной и уверенной хотя бы в своих эмоциях, но сейчас погружаюсь в состояние беззащитности – даже обнять себя руками хочется, чтобы закрыться. На остатках эмоций бурчу:

– Да я в тебя даже не целилась… Взбесить хотела.

– Знаю, Ася, знаю. Ты с непривычки отхватила такой кусок реальности, что не смогла его проглотить. И тебе обязательно нужно было лицо врага, иначе ты бы свихнулась. Ты все это время продержалась не на гордости, а на ненависти. Но сейчас у тебя будет место и время, чтобы еще раз спокойно подумать, чего ты на самом деле хочешь.

– Уж точно не тебя, – говорю хоть и тихо, но твердо.

– Уж точно, – соглашается он не без сожаления.

На сегодня разговоры закончены, он парой фраз вытянул из меня остатки энергии, потому хочется убежать в кабинет и спрятаться под мягким одеялом. Но я не успеваю – он резко перехватывает меня за затылок, притягивает к себе и на две секунды прижимает жесткие губы к моим.

– Эй! – кричу возмущенно. – Ты ведь обещал!

– Обещал, что не будет секса. – Он теперь и сам от меня отшатывается, словно боится с собой не совладать, но говорит притом шутливым тоном: – У нас с тобой есть знакомый юрист, он на двух пальцах объяснит, как важно правильно подбирать слова в договоре. Где ты видишь секс? Подними стакан. Или я продолжу, пока ты сама не взмолишься, чтобы я нарушил нашу договоренность.

Нервно отшатываюсь, без споров поднимаю стакан, вижу, что он все-таки треснул – ну хоть какое-то очевидное последствие от моей вспышки. Закидываю в мусорное ведро и ухожу, больше не глядя на хозяина квартиры. Трясет еще полчаса, не меньше, но постепенно я успокаиваюсь. Ладно, сейчас Владимир – не самая большая проблема. И если я не сумею совладать с яростью, которую он во мне вызывает, то это будет означать, что я все еще не повзрослела. Безмятежное спокойствие и полное равнодушие – вот, чего он точно не ожидает. А в ближайшие дни надо постараться не вылететь из универа, у меня всего три дня на пересдачи, в которые все хвосты физически не запихнешь.