3

3

Ника

Я захожу в подъезд и мысленно благодарю судьбу за то, что Игорь не поперся провожать меня до квартиры. А то пришлось бы краснеть за облупившиеся стены, за деревянные рамы, которые скрипят даже от легкого сквозняка, будто жалуются на свою горькую участь. Да и запах тут соответствующий: сырость, краска, а из квартиры на первом этаже нестерпимо пахнет кошечками. Пахнет так сильно, что хочется зажать нос и бежать обратно на улицу.

Лифт, как всегда, не работает. Поднимаюсь на четвертый этаж, считая про себя ступеньки. Сто двадцать три. Этот подсчет я веду с тех самых пор, как научилась считать до ста, то есть еще с садиковских времен. Это мой маленький ритуал: пока считаю, могу отогнать мысли о том, что ждет меня за дверью. Раз — вдох, два — выдох, три — не думай о худшем, четыре…

Дверь открываю тихо, почти бесшумно, но это не прокатывает. В прихожей уже стоит отец в растянутой майке, с бутылкой пива в руке. Глаза мутные, лицо красное, на щеке след от подушки: видимо, дремал перед телевизором.

— О, — хрипло произносит он, разглядывая меня с ног до головы так, будто я какое‑то непонятное насекомое. — Вернулась наша поэтесса. Небось опять со своими стишками носилась? Или с каким‑нибудь очкариком за углом зажималась?

Молчу. Прохожу мимо, стараясь не задеть его плечом. Но он резко хватает меня за локоть и больно сжимает пальцы.

— Я с тобой разговариваю, — шипит, и я буквально задыхаюсь от запаха перегара. — Ты что, оглохла? Или слишком важная стала, чтобы отцу не отвечать?

— Пап, я просто устала, — выдавливаю из себя, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Можно я пройду?

— Устала она! — он громко хохочет, и звук этот отдается у меня в висках. — Отчего ты устала? Сидишь там, строчишь свои каракули, а надо бы спортом заняться. Глядишь, и парни бы на тебя смотрели. А то ходишь, как шкаф на ножках.

Внутри все сжимается. Эти слова бередят старые раны, которые только начали заживать. Я знаю их наизусть. Они врезались в память, как древние письмена на камне: «Слишком толстая», «никому такая не нужна», «в кого ты такая уродилась». В горле встает ком, и я чувствую, как к глазам подступают слезы. Но я не позволю им пролиться. Не здесь. Не перед ним.

— Пап, хватит, — все-таки голос начинает предательски дрожать, но я стараюсь говорить твердо. — Я не хочу это слушать.

— Что? — он резко дергает меня к себе, и я едва не теряю равновесие. — Ты еще мне указывать будешь? Да кто ты такая, чтобы со мной так разговаривать?

Из кухни выходит мама. Стоит в дверном проеме, вытирая руки о фартук. Лицо усталое, глаза опущены.

— Олег, — тихо говорит она, и голос ее звучит едва слышно. — Может, не надо? Она же устала… еще и промокла под дождем.

— А ты еще заступись! — отец оборачивается к ней, и его лицо искажается от злости. — Всегда ты ее покрываешь! Да она же ни на что не годится! Ни нормальной работы, ни парня нормального. Да и учится непонятно на кого. Только и умеет, что по кафешкам шляться да стишки свои писать!

— Я хотя бы что‑то делаю, — срывается с моих губ, и слова вылетают сами собой. — А ты только пьешь и орешь!

— Что ты сказала? — отец замахивается, и я замираю, ожидая удара.

Но мама вдруг бросается вперед и встает между нами. Маленькая, хрупкая, но в этот момент она кажется мне огромной стеной. Она редко заступается за меня, и я могу по пальцам посчитать разы, когда это происходило. Но я помню каждое ее противостояние отцу, и для меня это ценно.

— Хватит! — ее голос звучит неожиданно твердо, громко, почти властно. — Хватит, Олег. Успокойся.

Он отступает, но взгляд остается злым и колючим.

— Убирайся в свою комнату, — бросает мне, сжимая и разжимая кулаки. — И чтоб до утра я тебя не видел.

Я почти бегу по коридору, захлопываю дверь и запираюсь на щеколду. Сажусь на кровать, прижимаю колени к груди, обнимаю себя руками, будто пытаясь согреться или защититься. Руки дрожат. В голове снова и снова звучат его слова: «шкаф на ножках», «никому не нужна». Они бьют, как удары, снова и снова.

Но вдруг всплывает другое. В голове крутится голос Игоря: «А ты смелая. Такого мне никто никогда не говорил».

Почему я вообще об этом думаю? Он же мажор, сын какого‑то бизнесмена. Наверняка завтра уже забудет мое имя. Но почему‑то его улыбка, его дурацкие шутки не выходят из головы. Вот с ним у меня получилось быть смелой, хотя если сказать честно, когда я с ним разговаривала, то у меня сердце в пятки уходило. Он же такой красивый… Ловлю себя на том, что сижу, и улыбаюсь как дурочка. Интересно, кто же он такой?

Достаю телефон, открываю соцсети и начинаю искать.

— Игорь, Игорь, Игорь, — бормочу я, водя пальцем по экрану. — Кто же ты такой, Игорь? Воу! Нашла!

Игорь Захаров. Фото с яхты, фото с друзьями, фото у какого‑то пафосного ресторана. Подписи: «жизнь удалась», «все по плану», «лучший день». В друзьях сплошь такие же, как он: стильные, уверенные, богатые.

Прокручиваю ленту дальше. Вот он смеется, вот показывает какой‑то трофей, вот стоит с бокалом шампанского. И вдруг… Я останавливаюсь на фото, где он стоит один и смотрит вдаль. В глазах что‑то такое… будто он тоже не до конца счастлив. Но такого же просто не может быть. Скорее всего, постановочная фотка из какой‑нибудь дорогущей фотосессии.

Отбрасываю телефон. Глупо. Я для него просто очередная игрушка. Пари, игра. Веселится парень от души. Только почему я все время думаю о нем? Мы из разных миров. Он — с яхтами и тусовками, я — с криками отца и усталой мамой на кухне.

Телефон вибрирует. На экране высвечивается неизвестный номер, и я сразу же сбрасываю звонок. Ну, не отвечаю я на неизвестные номера. Но телефон настойчиво начинает звонить снова, и я снова даю отбой. Но когда один и тот же номер высвечивается на экране в третий раз, я решаюсь ответить.

— Алло? — говорю осторожно, почти шепотом, будто боясь, что кто‑то услышит.

— Ника? — голос знакомый, чуть хрипловатый. — Это Игорь.

На секунду теряю дар речи. В груди что‑то ёкает, а ладони вдруг становятся влажными.

— Ты… как ты нашел мой номер? — шиплю я, стараясь, чтобы голос звучал строго, но получается скорее растерянно.

— А, это Тёмыч постарался, — смеется он, и от этого смеха у меня по спине бегут мурашки. — Слушай, у меня завтра вечеринка. Приходи. Будет весело.

— Я не думаю, что это хорошая идея, — машинально отвечаю, оглядываясь на дверь, будто отец может ворваться в комнату в любую секунду.

— Да ладно тебе! — его голос становится серьезнее, но в нем все равно звучит какая‑то легкая, заразительная энергия. — Просто приходи. Обещаю, никто тебя не обидит. Ну, пожалуйста.

Его голос звучит так просительно, что я невольно улыбаюсь. Хорошо, что он меня сейчас не видит, а то бы сказал, что я все‑таки проиграла спор. Молча кусаю губу и прикрываю глаза. Внутри борются два голоса: один кричит «не ходи, это ловушка», другой шепчет «а вдруг он правда хочет тебя увидеть?».

— Хорошо, — наконец, говорю я, и сердце делает кульбит. — Но я приду не одна. С подругой.

— Без проблем, — тут же отвечает он. — Чем больше народу, тем веселее. Я буду ждать.

Отключаюсь и тут же начинаю искать в телефонной книге номер Ленки. Пальцы дрожат, а губы растягиваются в глупой, широкой улыбке.

— Лен, — говорю быстро, задыхаясь от волнения. — У меня для тебя новость. Завтра мы идем на вечеринку. К Игорю Захарову.

— Что?! — визжит она в трубку так громко, что я отдергиваю телефон от уха. — К тому самому? К мажору с яхты?

— Да, к тому самому. И не ори так, а то отец услышит.

— Ника, ты гений! — она уже хохочет, а я уже жалею, что согласилась пойти на эту треклятую вечеринку.

Меня дико пугает Ленкин энтузиазм, потому что на таком подъеме она может натворить черт-те чего.

— Мы идем к мажору! Я щас начну выбирать платье!

— Только без фанатизма, а то я тебя знаю, — пытаюсь ее урезонить, но не могу сдержать улыбку. — И без твоих обычных советов по завоеванию мужчин.

— Ой, да ладно, — отмахивается она. — Все будет чинно, благородно. Обещаю.

— Смотри у меня, — предупреждаю я, но уже не так строго. В груди все еще трепещет странное, незнакомое чувство, будто у меня на спине вырастают крылья.

— Так, — Ленка тут же берет быка за рога. — Во‑первых, платье. Во‑вторых, прическа. В‑третьих…

— Давай остановимся на первых двух, — смеюсь я, и смех получается неожиданно легким. — Мы идем на вечеринку, а не на королевский прием.

— Ника, ты ничего не понимаешь! — драматично восклицает подруга. — Это твой шанс показать этому мажору, что ты не просто «поэтесса с блокнотом», а… а…

— А кто? — я невольно улыбаюсь шире.

— А потрясающая девушка, которая умеет и стихи писать, и танцевать, и… и вообще все! — победоносно завершает Ленка.

— Лен, ты себя слышишь? Куда тебя несет? Это просто вечеринка, и запомни, если мне что-то не понравится, мы сразу же уходим.

— Да, мой генерал! — дурачится подруга. — Завтра в пять ты у меня, а то у тебя дома нормально собраться не получится. И без возражений!

— Но я еще не знаю, во сколько вечеринка… И почему так рано?

— Потому что денег для салонов у нас нет, а привести себя в порядок надо, — как маленькому ребенку объясняет Лена. — Вот мы и будем с тобой марафет наводить.

— Ладно, — сдаюсь я. — В пять так в пять.

Отключаю телефон и снова смотрю в окно. Дождь все еще идет, капли стекают по стеклу, как слезы. Но теперь они кажутся не такими печальными. Может, это просто вода, которая смывает старое, чтобы освободить место для чего‑то нового?

За стеной слышится голос отца. Он снова орет на маму, и снова из-за меня. Я закрываю уши руками, но слова все равно просачиваются: «бесполезная», «неудачница», «в кого ты такая…».

А в мозгу снова пульсируют слова Игоря: «Неприятно, но… жутко интересно».

Может быть, я тоже могу быть интересной? Не для отца, не для его оскорблений, а для кого‑то другого? Для кого‑то, кто хотя бы попытался меня услышать.

Подхожу к зеркалу. Долго смотрю на свое отражение. Темные волосы, чуть вздернутый нос, пухлые, румяные щеки, глаза большие, карие, с какой‑то затаенной грустью, в ореоле пышных ресниц. Ресницы — это единственное, что мне нравится в себе. Взгляд опускается ниже, и я горестно вздыхаю, глядя на свою необъятную грудь, выпирающий животик, широкие бедра.

— На что ты рассчитываешь, Ника, с таким-то мамоном? — шепчу, проводя рукой по щеке. — А если попробовать? Просто попробовать поверить, что я тоже могу быть кому-то интересной?

В голове снова всплывает образ Игоря. Его улыбка, когда он рассказывал свои дурацкие истории. То, как он смотрел на меня, когда я сказала ему правду про деньги. В его глазах тогда не было насмешки, только удивление и… неприкрытый интерес?

— Ладно, Ника, — говорю себе вслух. — Давай попробуем. Всего один вечер. Один шанс. Если пойдет не так — просто уйду. Но я хотя бы попробую.

Сажусь за стол, открываю блокнот. Пальцы сами находят ручку. Строки ложатся на бумагу легко, будто ждали этого момента:

Капли по стеклу, как слезы на щеке,

Ветер шепчет: «Верь, держись, лети».

Где‑то там, за серой пеленой,

Кто‑то ждет, чтоб стать моей весной.

Перечитываю. Впервые за долгое время стихи не про боль и одиночество. Впервые про надежду.

Слышу, как на кухне мама тихо напевает какую‑то старую песню. Отец, кажется, уснул. В доме непривычная тишина — не мертвая, а какая‑то… выжидательная.

Беру телефон, пишу Ленке короткое сообщение: «Платье — да. Прическа — да. Но никаких безумных экспериментов. Договорились?»

Ответ приходит почти мгновенно: «Ладно, ладно! Но я все равно возьму с собой красную помаду. На всякий случай. ;)»

Улыбаюсь. Завтра будет новый день. И, может быть, новая я.