Глава 42

Руки задрожали так, что телефон выскользнул бы, не сжимай я его судорожно, как последний якорь. В ушах стоял гул — низкий, жужжащий, как будто всё внутри перегорело. Я не слышала, что говорила тётя Шура дальше. Не могла.

«Помер.»

Слово стучало по вискам, как молот.

«Дед.»

Нет! Нет, это не может быть! Не может быть! Это ошибка! Сбой! Чей-то бред!

Сердце бешено колотится, воздух не пролезал в грудь. Я пошатнулась. Мир вокруг плыл, как в дурном сне. Пол под каблуками будто растворился — и я медленно осела прямо на холодную плитку крыльца, словно ноги забыли, как держать меня.

— Это не может быть правдой… — выдохнула в пространство, хрипло, почти шёпотом. — Это не может быть…

В этот момент передо мной вдруг появился силуэт — словно вспышка в темноте.

Никита.

Он подлетел, как будто знал. Как будто почувствовал. Опустился рядом, руки его тут же легли на мои плечи.

— Василин… Что случилось? — голос тихий, но тревожный, хоть и крепкий, как его хватка, которой он держал меня, словно боялся, что я совсем растаю в этом ужасе.

Посмотрела на него, но глаза не видели.

— Дедушка… Мой дедушка… — выдавила, и губы задрожали сильнее.

— Чёрт… — прошептал он и тут же обнял меня. Сильно. Без слов. Просто обнял.

А я уткнулась в него лицом, вся дрожащая, сгорбленная, разбитая — и впервые за долгое время позволила себе рыдать. Не сдерживаться. Не делать вид, что справлюсь.

Потому что сейчас — не справлялась. Потому что дед был моим всем.

Я пыталась быть сильной. Честно.

В деревенском доме все эти дни пахло свечами, иконами и травами, и будто всё кричало — Петровича больше нет.

Я ходила как тень, отвечала на звонки, принимала соболезнования, благодарила, механически кивала, будто репетировала эту роль заранее. Но внутри всё выворачивалось наизнанку.

А он — был рядом. Никита. Мой Никита.

Не ушёл.

То отвозил кого-то до сельсовета, то договаривался с батюшкой, то привозил всё необходимое, то на правах «внука» сам принимал решения, когда я уже не могла.

— Я сама, — попыталась остановить его, когда он таскал воду в бочку для поминок.

Он поставил ведро, посмотрел прямо в меня, крепко.

— Не сама. Не сейчас. — и пошёл дальше. Без вопросов.

Я отстранялась. Боялась, что если прижмусь — разрыдаюсь снова. А он… просто молча подавал платок, стоял рядом, гладил по спине, когда казалось, что сил нет даже дышать.

И не уходил. Даже когда я сама просила. Сквозь слёзы, усталость, тревожные сны и приступы бессилия — он оставался. Словно врос в этот жуткий эпизод моей жизни, как будто знал: если уйдёт, меня разнесёт по кускам.

И каждый раз, когда я встречала его взгляд, в нём не было ни капли жалости. Только твёрдое, уверенное:

Я здесь. Я не уйду. Мы справимся.

И я не знала, как так вышло, что чужой, когда-то раздражавший меня парень, стал моим самым надёжным человеком.

Но знала точно — если бы не он… Я бы просто не выдержала.

Мне казалось, что воздух в деревне изменился. Будто сама земля под ногами стала тише, тусклее. Дом без деда — это не дом. Это стены. Стены, в которых гулко отзывается тишина.

Я всё ждала — сейчас скрипнет дверь, он войдёт с огорода, вытирая руки об полотенце, что всегда носил в кармане.

Скажет:

— Василинка, где ты там ходишь, обед стынет.

И я засмеюсь, закатив глаза. Как всегда. А потом обниму его за плечи, притяну к себе, и он тихо скажет:

— Моя девочка…

Но тишина не прерывалась. Сквозняк гнал по полу сухие листья, и даже они звучали громче моего дыхания.

Я сидела на лавке на крыльце и не могла сдвинуться. Перед глазами всё стояло — его руки, лицо, голос, его смех. Как он хлопал по плечу Никиту и говорил:

— Мужик ты, хороший. Береги её.

А теперь он лежит под землёй. В той самой земле, которую холил и лелеял всю жизнь.

Я не могла… Не могла переварить это.

А Никита… Никита был везде.

Он как будто чувствовал, где я сломаюсь, и становился крепче.

Когда нужно было идти к людям — шёл он. Когда нужно было купить ткань, организовать поминки, встретить родственников, обговорить с соседями, где кто поможет — он делал. Когда я просыпалась утром от навалившейся пустоты — он уже был где-то рядом: в коридоре, во дворе, у калитки. Он не спрашивал, не уточнял. Просто взял и всё на себя взвалил.

А я? Я еле дышала эти дни.

То смотрела на папку с документами, что лежала на столе, и ничего не понимала. То сидела, смотрела на дедовы тапки в углу и плакала, уткнувшись в ладони.

А потом Никита заходил.

Не говорил «не плачь».

Не говорил «всё будет хорошо».

Он просто подходил, опускался рядом, укрывал меня своим телом, как щитом. И тишина между нами была самой громкой — потому что в ней он был моим спасением.

Мне не нужно было ни слова. Он уже всё сказал своим делом. Своей заботой. Своим присутствием.

И, может, я не говорила, но каждый раз, когда он вставал за меня горой, когда решал всё сам, не дожидаясь, пока я паду, чувствовала — я не одна.

Потому что Никита… Никита стал моей крепостью. Там, где рухнул целый мир…