Глава 43

Никита

Стоял у крыльца и смотрел, как она сидит на лавке, закутавшись в дедов старенький плед, что пах табаком, солнцем и чем-то настоящим, каким-то… домом. Её лицо было спокойным, но я знал — это та самая тишина, в которой человек держится из последних сил.

Такое не перепутаешь.

Всё будто вокруг живёт, дышит, говорит — а у тебя внутри гробовая тишь. Ни звука. Только ком в груди и мысли: не развалиться бы сейчас, не развалиться.

И она — не разваливается.

Собралась. Выстояла. Сама всё делает, хотя еле держится на ногах.

Я на неё смотрел, и меня накрывало. Не только жалость — уважение. Глубокое, человеческое.

Я мог бы раньше как? Сказать: «Держись там», — и поехать обратно в город. Вернуться к своим делам, к друзьям, к пустым разговорам.

Но теперь это всё — казалось мне каким-то дерьмом. Потому что там не было её.

А она — тут. С этой болью, с этой потерей, с этим молчанием, в котором её мир медленно перестраивался без самого важного человека.

Подошёл ближе, присел перед ней, чтобы она не смотрела вверх — чтобы мы были на одном уровне. Положил ладонь поверх её руки. Она не отдёрнула. Просто посмотрела на меня.

Устала. Нереально.

— Ты, может, думаешь, что я свалю, — сказал, глядя ей прямо в глаза, — но нет. Я не оставлю тебя одну. Ни сейчас. Ни потом. Поняла?

Она молча кивнула.

И это кивок — без слов, без драмы — был как обет.

Я увидел в ней что-то такое… что нельзя предать. Ей не нужно, чтобы за неё всё решали. Но ей нужно знать, что рядом кто-то есть. Кто не бросит.

И я понял: всё. Она теперь — моя. Не как собственность. Не как каприз. Как ответственность. Как выбор. Моя жизнь теперь не заканчивается на мне.

С ней — всё по-настоящему. И я сам выбрал это. Не потому что она слабая — а потому что сильная.

И если она борется, я борюсь рядом. Если она молчит, я слышу даже тишину.

Василина повернулась ко мне, неспешно, будто проверяя, точно ли я ещё тут.

Я был. И останусь.

И по её взгляду убедился — верит. Наконец-то верит.

Поэтому не спешил. Слова подбирал, как будто она могла рассыпаться от любого моего неосторожного взгляда. Но она не рассыпалась — она была прочнее, чем многие мужики, которых я знал. Просто… истончённая сейчас. Слишком много боли в ней, чтобы добавлять хоть каплю суеты.

Мы сидели у крыльца. Она как будто застыла между «ещё здесь» и «уже пора идти». Я посмотрел на неё и медленно выдохнул.

— Вась, — тихо, будто чужой голос. — Может… поехали ко мне?

Повернулась. Устало. Немного с удивлением — не ожидала. Не потому что я не мог предложить, а потому что… ей тяжело что-то сейчас вообще ожидать.

Молчала. Вроде бы смотрела на меня, но в то же время — сквозь. И я видел, как внутри неё борются мысли: можно ли? нужно ли? не слишком ли рано? не подумает ли кто?..

Но еще видел и другое. Видел, что она не хочет оставаться одна в этом пустом доме или общажной комнате.

Василина не сказала «да», но кивнула. Чуть заметно. Этого было достаточно.

Она согласилась. Она мне доверила себя — в таком виде, какой есть сейчас.

Спустя несколько минут зашли в дом. Я ждал, пока соберет документы — на дом, на землю, на всё, что теперь стало её.

Выйдя, закрыл гараж. Замком, который она держала в руках, и ключ, который долго вертела, будто не решаясь — будто всё ещё не верила, что замыкает дверь, за которой больше не встретит дедушку в старой рубашке и с кружкой чая в руках.

Мы прошлись по двору. Птицы пели, как ни в чём не бывало. Им было всё равно. Мир не остановился. И это было самое обидное.

Подошли к калитке.

Вспомнил, как в первый день дивился этому самодельному обручу, что Петрович приладил вместо запора. Сейчас его сняли. Повесили цепь и надёжный замок.

Я не торопил.

Когда Василина провернула ключ и ещё раз провела ладонью по доске забора, будто прощаясь, я просто стоял рядом. Молчал.

Она развернулась — и мы пошли к машине.

Погрузил сумку, ещё какую-то старую коробку, которую не захотела оставлять.

Сели.

Завёл мотор, отъехал от дома.

И дальше… Была тишина.

Такая, в которой слышно, как сердце бьётся. Как пальцы на руле подрагивают. Как шины мягко катаются по деревенской пыли.

Девушка сидела, смотрела в окно, но не видела дорогу. Просто дышала. Просто ехала со мной.

А я просто вёл. Просто был рядом.

Потому что теперь я не просто Никита, которому повезло влюбиться.

Я был тот, кто рядом. Всегда.

Всю дорогу, краем глаза, следил за ней. Как она сидела, почти не двигаясь и, кажется, не моргала. Не знал, о чём она думала. Наверняка о нём… о Петровиче. О доме. О том, как быстро всё рухнуло.

Я не лез с разговорами. Даже не пытался заглушить тишину чем-то. Потому что знал — всё, что нужно, я уже сказал, когда предложил: «Поехали ко мне». А всё, что скажу потом, будет важнее, чем любые сейчас-спросить-как-ты.

Только сам…

Думал. Перематывал в голове назад. Всю цепочку событий. Какой была моя жизнь каких-то… ну, месяц назад?

Да взять хотя бы первое сентября — я даже не помню, что делал в этот день. Скорее всего, загулял пары. Меня и не парило, что это последний курс, что надо бы напрячься, закрыть все долги, диплом, защита, всё вот это. Да я и не напрягался — у меня уже была работа в компании отца. Нормальное место, не бумажки носить — я занимался логистикой поставок, держал в голове десятки маршрутов, графики, контакты. Хватало, чтобы жить хорошо. Свободно. Весело.

Я тогда думал, что так и будет. Что этого мне достаточно. Ну и ладно, что не доучился как примерный ботан, на красный диплом, зато свобода — есть, можно кайфовать.

Когда Егор предложил рвануть в деревню, я и предположить не мог, что жизнь… так повернётся.

Что встречу её.

Василину.

Дерзкую. Упрямую. С характером. С глазами, в которых то гроза, то солнце. И которая так изменила меня, что я теперь сам себя не узнаю. И не хочу узнавать того прежнего.

Теперь я смотрел на дорогу… и понимал: мне этого мало.

Хочу большего. Хочу не просто быть сыном владельца бизнеса. Хочу управлять, не потому что мне «дали», а потому что заслужил. Потому что смогу. Потому что она на меня смотрит — и я хочу, чтобы ей не было стыдно. Чтобы гордилась.

Отец всегда говорил:

«Хочешь рулить — покажи, что можешь не только тратить, но и зарабатывать, вести за собой людей, отвечать за все процессы и решения.»

Я тогда смеялся. А сейчас…

Сейчас мне не до смеха. Сейчас у меня есть за кого нести ответственность.

Посмотрел на Василину. Она не шевелилась. Всё так же — в окно. Всё так же — в своих мыслях.

И я тихо сжал руль. Теперь всё иначе. Я вырос. Не в годах, а в поступках.

И теперь, даже если весь мир рухнет — я не дам ей упасть.