Глава 20. Стас

Сын…

Наизнанку выворачивает без обезбола. Взрывает. Разносит в щепки вмиг.

Стас.

Прихожу домой к отцу, где привычная тишина.

Он сидит в своем кабинете, читает документы. Потихоньку возвращается к работе. Не может без нее. Сколько себя помню, Андрей Аверин работал. Раннее ли утро или двенадцать ночи, отец находился в офисе или у себя в кабинете.

Мне его не хватало все годы. Потом привык. Или, скорее, свыкся. Ненавидел в какой-то период и позже стал равнодушен.

Мы никогда не разговаривали по душам, тем более не были друзьями. Папа всегда был строг, если не суров. И я его боялся. Очень.

Вспоминаю его отношение ко мне как к единственному сыну, его требования, которые он выдвигал, условия, претензии… Понимаю, что не хочу быть как он. Я не хочу быть таким отцом, несмотря на потепление в наших отношениях.

Я ведь другой, да?

— Привет, — здороваюсь и облокачиваюсь на дверной косяк.

Папа вскидывает на меня взгляд исподлобья. Он снова погружен в работу.

— Беспорядок ты, конечно, в делах навел. Как Мамай прошелся, — грубо откидывает маленькую стопку бумаг и вновь смотрит, как дыру проделывает.

Я лишь закатываю глаза и захожу на территорию, которую раньше обходил стороной. Здесь по-прежнему не так уютно, как хотелось бы. Еще холодно. Отец постоянно проветривает свой кабинет. А сегодняшний вечер довольно холодный для середины лета.

— Тогда я рад, что ты возвращаешься к делам. Папа.

Он хмыкает. Одобряет мои слова. Если бы мог сильней закатить глаза, непременно это сделал.

— После второй операции вообще бегать начнешь, — закидываю удочку.

Тема, которую отец избегает вот уже какой месяц.

Ожидаемо он молчит. Делает вид, что увлечен какими-то документами, но за все время успел выучить своего отца. Папа лишь притворяется.

— Операция рядовая. Восстановление займет чуть больше месяца, и…

— Мне тут звонил мой старый знакомый. Просил помочь ему. Его обвиняют в хищении бюджетных средств.

— Пап?

Присаживаюсь на диван. Отец заметно нервничает.

— Ты же согласишься на операцию?

Я сам заметно волнуюсь. Упрямство папы иногда выходит ему боком. С какой стороны ни подойди, упрешься в непрошибаемую стену.

Он едва кивает. Я понимаю, что улыбаюсь. Получилось.

Дышать сразу легче, и холод из окна совсем не мешает. Почему-то хочется подойти и обнять старика. В эту минуту я увидел, какой он уязвимый, и у меня уже нет цели ударить побольнее, воспользовавшись его состоянием. Да, мечтал о таком, фантазировал, что когда-нибудь…

— У меня есть сын, пап, — вместо этого говорю.

Замираю на сказанной фразе.

Она все еще звучит для меня ново и как-то по-особенному. Во рту тепло от слова «сын», язык приятно покалывает. Я постоянно хочу крутить и говорить это слово, состоящее всего лишь из трех букв.

Просто, а сердце будто больше в размере стало.

— Сын?… И фото есть?

Второй вопрос неожиданный. Честно говоря, думал услышать что-то вроде «И ты поверил?». Готовил ответ.

— Конечно.

Непозволительно долго достаю телефон из кармана. Вижу нетерпение в глазах отца. Сам как по канату хожу, где ток пущен.

Подушечки пальцев ошпаривает, когда снимаю блокировку, захожу в «Галерею», ищу фотографии Арсения.

Лисица их присылала. Разные. Начиная с рождения до сегодняшнего дня, все собрано теперь в одну папку.

Последний снимок сделан в парке. Еще до купания в том фонтане. Сын улыбается, щурится на солнце, а я на него смотрю. До сих пор внутри искрит, и ощущения эти не проходят.

— На тебя похож, — уверенно говорит, вырывая телефон из моих рук.

Ну что, его слова греют. Еще как греют. Улыбаюсь шире, как дурак. Смотрю на изображение сверху вниз, и невыносимо тесно в груди становится. Ребра защемляют сердечную мышцу, и не хватает воздуха от нахлынувшей тоски по сыну.

— Нет, на лисицу. На Сашу. Белинскую.

Во рту тут же пустыня от ее имени.

Татуировка на спине горит. Почесать то место хочется и стесать слой кожи. Должно спасти от неприятных ощущений.

— Что делать думаешь?

Отец, не отрываясь, смотрит на фотографию. Изучает, как и я в свое время.

— Белинский мне войну объявил. В тот вечер, когда я узнал о сыне. Уважаемый прокурор лично позвонил. Не думал, что он знает столько слов, от которых даже у меня уши в трубочку сворачивались. На следующий день начались внеплановые проверки в клубе, потерянные документы в прокуратуре, а наши адвокаты не могли пробиться к своим клиентам… Короче, веселую жизнь устраивает.

Усмехаюсь грустно и забираю телефон с уже погасшим экраном у отца.

В кабинете воцаряется давящее молчание.

— Я сначала думал, что это все с подачи Саши.

— Скажешь, нет? — довольно грубо перебивает. В своей манере.

— Скажу, что теперь не уверен.

Сажусь обратно на диван. Разговор выходит каким-то откровенным. Это тоже в новинку для нас обоих. Вроде и стоит продолжить, а никто не знает, как именно.

Смущаемся, уводим глаза.

Учимся общаться.

— Мне вмешаться?

— Я уже нанял Троца. Он неплохо справляется.

Отец одобрительно кивает, но все равно чувствую его неудовлетворенность моим ответом.

— И что, он уже Аверин? — кивает на убранный телефон.

В глазах отца вспыхивает азарт. Не раз это видел. Особенно было заметно, когда папа выигрывал какое-то важное дело.

— Угу, — довольно киваю.

Сам вспоминаю, как читал свои фамилию и отчество в новеньком свидетельстве о рождении.

— Аверин Арсений Станиславович, — с гордостью произношу.

Готов повторять это снова и снова.

Перед глазами сын. Я дарю ему робота, а у того взгляд мечется между мной и подарком. Сомневаюсь, что Арсений никогда не получал чего-то похожего. Думаю, он вообще довольно избалован. Но та невинность вместе с каким-то обожанием разрывали мое новенькое отцовское сердце и сшивали заново. Ни рубца не осталось.

— Арсений? Странное имя.

— Хорошее имя, — хмурюсь.

Имя и правда классное.

— Когда знакомиться приведешь?

Подрываюсь с места и начинаю комнату шагами измерять.

Честно говоря, не думал, что отец так спокойно отнесется к информации, что у меня сын. Да еще и что лисица его родила. То есть все эти годы он был Белинским. Внуком прокурора, которого мой отец терпеть не может. Презирает, не уважает и, будь его воля, стер бы того с лица земли. Уж не знаю, какая именно муха пролетела между ними.

— Скоро, пап.

Лишь на выходе из кабинета резко останавливаюсь и, не оборачиваясь, дважды стучу по косяку. Вопрос не может слететь с языка, потому что боюсь услышать ответ. Чертовски боюсь.

Как в чан с кипящим маслом окунают, и я на выдохе решаюсь:

— Ты же знал, что у Белинского внук? — через горечь спрашиваю.

Мне бы в глаза отцу посмотреть, а я, как самый настоящий трус, все еще стою к нему спиной. Стараюсь не замечать резкий спазм в груди и в животе. Ведь папа молчит.

— Он никогда о нем не говорил. Не афишировал.

— Я не это спросил, — теряю хлипкое терпение.

Из самого нутра как давно проснувшаяся лава поднимается. Она воплощается в грубость, агрессию, невозможность контролировать себя.

— Ты знал, что Саша Белинская родила ребенка? — переспрашиваю.

— Знал, — выстреливает словом вместо пули.

Желудок сгорает в огне. Я весь пылаю.

— Все вокруг знали…

Возвращаюсь на диван и откидываю голову.

— Я даже и не думал про тебя в тот момент, когда всплыл этот ребенок. Ну, родила и родила. Что с того?

Столько пазлов вокруг. Их только нужно было найти, чтобы собрать картинку воедино. У каждого по кусочку информации, и каждый не счел нужным поделиться.

Я — предатель, Лисица — врунья, и сейчас между нами что-то вроде войны, потому что так нам проще справиться с болью. Обвинить другого — способ еще глубже зарыть в себе эту боль, срастись с ней. А открыто признать ее, говорить о ней, вроде как, неправильно. Сойдешь за слабого, чего доброго.

Без слов прощания выхожу из отцовского дома и еду к себе. Дороги пустые, пробок нет. Как и внутри после признания отца.

Добравшись до дома, набираю сообщение лисице. Вверху лишь наша последняя переписка. А то, что прошлое, я удалил в тот день, когда ехал к ней на встречу. Думал, вижу ее в последний раз.

«Когда ты узнала, что беременна?»

Пишу, отправляю.

Прочитано. Ответа нет.