Глава 27. Саша

— Прости меня, лис, — вдруг говорит.

По сердцу разряд провели. Рвано хватаю воздух и понимаю, что умираю.

Саша.

— Уснул, — говорит Стас.

Делаю вид, что Невский проспект мне интересен больше. Вот только перед глазами все расплывается.

Обидно, я в Питере была один раз, и то очень давно. Выдалась прекрасная возможность посмотреть город, но у меня сердце сегодня чуть не остановилось, и все, о чем я могу думать — это как добраться обратно домой. И какой, к черту, Питер?

Разговаривать сил нет. Последний наш диалог вымотал. Чувствую себя столетней тряпочкой.

В голове играет моя же фраза: «Супергерой — твой папа». Чувства рвут на части, как дикий и голодный зверь. Оттягивала признание до последнего, а сегодня… Легко как-то выпалила.

Но на душе тяжесть осталось. С этой минуты все точно будет по-другому. Строчки в свидетельстве было мало, Аверин для всех стал официальным отцом Арсения. Боюсь подумать, что будут болтать за моей спиной. Впрочем, уже болтают. Наш уход с дня рождения обсуждали все.

— Приехали, — Стас отстегивает ремень, выключает двигатель, поворачивает голову, чтобы взглянуть на сына. Все это делает так, будто меня нет рядом. Говорит сам с собой.

Эгоист.

Тоже отстегиваю ремень и спешно открываю дверь. Вываливаюсь из его танка и втягиваю свежий питерский воздух. Легкие наполняются вечерней прохладой, вытесняя запах мажора. Все в салоне пропиталось им.

Наблюдаю, как мажор осторожно берет Арсения на руки, сын даже не шевелится. Тоже, малыш, испугался, потом еще и новостью огорошили.

Родители года, блин.

Интересно, он начнет звать Аверина папой? Хочу ли я это слышать?

— Какой этаж? — холодно спрашивает, когда заходим в здание отеля.

Я мнусь. Всюду этот Аверин проникнуть хочет. Даже в отельный номер. Квартиры моей ему мало?

— Пятый, — отвечаю с неохотой.

Ноги заплетаются, и я не поспеваю за Стасом. Его шаг широкий, он мчится, как опаздывает куда-то.

К жене, наверное. У ресторана они не очень хорошо расстались. А еще, получается, Ассоль не была в курсе Арсения. Злится, должно быть. Я бы злилась. На развод бы подала.

Эта мысль заставляет хитро улыбнуться. Не отличалась раньше такой язвительностью, как за последние дни. Все из-за Аверина, по-любому.

— Весело тебе? — шипит. Громче не может, хотя хотел бы.

Лифт едет чертовски медленно. Может, вообще застряли между этажами.

— Моя улыбка тебя раздражает?

Стас тяжело вздыхает. Тело мажора горит, и воздух вокруг разряжен. Мне душно и нечем дышать. Питерский воздух закончился на подходе к отелю.

— Справлюсь. Ты же справляешься со своим раздражением, когда я рядом?

Отвечает и взглядом к стене лифта толкает. Смотрю, как мажор прочесывает зубами нижнюю губу. Злится, черт. Злиться я должна на него до конца своих дней!

Когда Стас отворачивается, в лифте раздается громкий звон, и створки открываются. Никто не выходит.

— Мы когда-нибудь будем говорить нормально? Как взрослые, мать его, люди? — снова шипит, голос сажает.

Где-то на дне своего мозга, я понимаю, что Стас прав. Он совершил ошибки, я, как бы не ангел, но стоит мне взглянуть на мажора, тут же фонтан злости выплескивается наружу. И не представляю, как его вырубить. Разве только дождаться, пока вся эта гадость закончится. Или фонтан сломается.

Кажется, я превратилась в суку.

Сделав попытку вдоха, выхожу из лифта. Звук каблуков тонет в красном ковре. Все звуки вообще глухие и короткие. Вокруг густая тишина.

— Люкс. Надо же… — без издевок не может. А еще что-то про взрослых людей говорил.

Мажор, блин.

— В прокуратуре неплохо платят. Да, лисица? Надеюсь, номер твой ромашковый оплачивал?

«Он не мой» — даже рот открываю, чтобы сказать. Но странно это звучит.

Мужчина оплачивает все расходы, ухаживает за мной, в рестораны водит. Мы с ним целовались. Целых два раза. И он не мой?!

Да и Аверину зачем это знать?

— На мою кровать, — указываю и иду первой.

Комната большая, но когда в нее попал Стас, кажется клеточкой. Маленькой, с низким потолком. И здесь снова нет воздуха!

— Так крепко спит, — рассматривает спящего Арсения. Голос становится другим, когда мажор говорит про сына или общается с ним.

Наблюдаю в открытую.

— Отсыпается за первый год. Он когда был маленьким, — сглатываю образовавшийся твердый ком, — ночами не спал.

Рвущийся волнообразный звук застревает в горле. Вталкиваю его обратно, а он слезами выходит. Облизываю губы, слизывая слой помады, и смахиваю с щек слезы. Аверин безотрывно смотрит на Арсения и не замечает. К счастью.

Подумает еще, что жалуюсь.

— Расскажи еще что-нибудь, — ласково, но требовательно спрашивает.

Я остановилась у окна, но сейчас делаю шаг к кровати и медленно опускаюсь на нее. Аромат туалетной воды мажора перестал смущать. От кедрово-цитрусового запаха все равно никуда не деться. Даже сын им пропах.

— Арсений плохо спал ночами. Когда резались зубки, это был ад, — грустно усмехаюсь, вспоминая. — Ненавидел пюре из брокколи. Любая попытка накормить — и ты весь в этой зеленой жиже. Еще… Купаться любил. Час мог в воде сидеть. Не признавал мультики, но балдел над песнями из мультиков. Ему нужно было, чтобы все всегда пели.

Скулами Аверина можно резать замороженное масло. Взгляд сконцентрирован только на сыне. Как-то стыдно прогонять мужчину из номера.

— Тебе мама помогала?

Киваю, пряча взгляд. Сейчас Аверин скажет что-то вроде: «А расскажи ты мне, может, и больше помощи было бы».

Но Аверин молчит. Погружен в свои мысли. Или он и не думал такое говорить, потому что помощи бы никакой не было…

— Поэтому перевелась на вечернее? Из-за сына?

— Да.

— И чтобы меньше слухов было. Я прав?

Горечь на языке выжигает. Как у него так получается? Одним вопросом сжать всю меня и снова выжать чистую, зеркальную злость.

— Ты. Прав.

— Шоколадка! — выкрикивает сын и переворачивается на другой бок.

Зажимаю рот рукой, чтобы не смеяться. Стас просто улыбается и медленно качает головой.

— Теперь ясно, что ему снится. Шоколадка.

— Ему ее нельзя, — шепотом говорю.

— Обычно так и бывает. То, что нельзя, очень хочется.

Аверин медленно поднимается с кровати. Слежу за каждым его движением, и будто сказать что-то хочу, а не нахожусь, что именно. Не попросить остаться ведь, правильно?

Его жена ждет, скандал готовит. Документы на развод…

Я прикрываю дверь в спальню, и мы тихими шагами доходим до коридора. Хочу убедиться, что Аверин точно ушел.

Рубашка на спине уже не такая выглаженная, на ней заломы. И это отчего-то мне нравится. Получается, мажор неидеальный. Тоже грешный. Хотя иметь смятую рубашку не грех. Приятно просто об этом думать.

— Завтра утром я заеду и вместе возвращаемся в Москву.

— Я с тобой не поеду.

— Хорошо. Можешь оставаться. Я беру сына и вместе с ним возвращаюсь домой.

Снова спорим. Стас приказывает, я упираюсь. Плююсь гневом, мажор отражает атаку. Темный взгляд смыкается на моем горле. Так и чувствую, как он подавляет мои желания и свободу. Удумал что-то!

Опираюсь о стену, жалея, что не выпроводила мажора, как только он положил сына на кровать.

Аверин сгибается надо мной, положив руку по левую сторону от меня. Снова так близко ко мне. Непозволительно и опасно.

Одновременно облизываем губы, дышим тоже синхронно.

Если бы это не был Стас, я бы подумала, что мужчина, стоящий напротив, хочет меня поцеловать. Глаза кружат по лицу, останавливаясь на губах. Они вот-вот накроют мои.

А целуется мажор жестко.

Вспыхиваю от мыслей. Или, скорее, от непрошеных воспоминаний. Как бы избавиться от них?

— Ты губы, что ль, подкачала? — неожиданно задает вопрос.

Нет, глупо искусала, пока ты рассматривал сына в спальне. Нервничала. Дурная привычка. Не помнишь разве?

— Тебе-то что? Следи за губами своей жены, — привстаю на носочки. Почти касаюсь его губ. Черт, они такие же, как и раньше.

Сердце колотится от наших слов и моих мыслей. Чувствую себя пьяной, даже руки потряхивает. Шампанское до сих пор не выветрилось. Пузырьки под кожу заползли, теплую дрожь размазывают.

— Проваливай! — толкаю его в грудь.

Ушиб получаю, его мышцы твердые, да и удалось выбить только пару лишних сантиметров для себя.

— Свой отцовский долг ты сегодня выполнил сполна, — сдерживаю трясущийся подбородок как могу. Отворачиваюсь. В ребрах жмет, словно корсет из 19 века застегнули.

— Какой же сукой ты стала, лис.

Некогда ласковое прозвище напичкано яростью. Она пачкает меня с головы до ног.

Лис… Стас называл меня так, когда целовал.

Он пытливо на меня смотрит, ждет ответа. А я лишь вспоминаю, как он прижимался к моей шее и шептал нежности. Целовал, целовал, целовал. Столько чувств было в те моменты, сейчас они крошатся в пыль от боли. Неперевариваемой, но стабильной боли.

Пытливый взгляд становится пустым.

— Завтра утром я заберу сына в Москву. Хочешь остаться — оставайся. На твои желания мне похуй. Но Арсений едет со мной.

Аверин уходит громко. Весь отель слышит, как хлопает дверь. Механизмы звенят, деревянное полотно трескается в щепки.