Глава 29. Саша

— Весело тебе? — шипит. Громче не может, хотя хотел бы.

— Моя улыбка тебя раздражает?

— Справлюсь. Ты же справляешься со своим раздражением, когда я рядом?

Саша.

Время — двенадцать дня, а Аверин только написал, чтобы мы спускались в холл. Я успела надумать всякого. Начиная с того, что он забыл, заканчивая тем, что мажор попал в аварию.

Мысли роились, как муравьи перед муравейником.

Под конец меня взяло привычное раздражение, что я иду ему навстречу, согласившись уехать из города с ним, а он как отмахивается. Приезжает тогда, когда удобно и вздумается.

Наглец!

Спускаемся на лифте, а у меня ноги дрожат, словно самостоятельно успела подняться до этажа этак пятидесятого. Мышцы режут и ноют.

Аверин сидит на диване, широко раздвинув ноги. Взглядом уперся в свой телефон и активно скроллит ленту.

Немного помятым кажется. Или невыспавшимся.

Зерно ревности прорастает из груди. Не имею на нее права. Да и вообще, должно быть все равно. Но тошнота сводит внутри, когда думаю о его жене. Стас наверняка был с ней вчера вечером. Ушел от меня и поехал к Ассоль.

— Ты долго, — поднимается на ноги, когда мы подошли вплотную. Треплет Арсения по макушке и подмигивает ему.

Сыну улыбается, мне дарит многозначительный взгляд. Как плевок.

— Ты тоже не с петухами, как обещал, — парирую.

— Ромашкового нет?

— Как видишь. У него дела, и…

Аверин издает рваный смешок, полный какого-то презрения и самодовольства.

— Все с ним ясно, — теперь его глаза горят. Смотреть в них долго не получается, жар касается всех участков тела. — Была бы ты моя женщина, я бы точно тебя не отпустил с другим мужчиной.

От его наглых слов давлюсь воздухом.

Внизу живота варится знакомое ощущение, которое дает тепло. Знакомое и совсем не забытое, получается.

Стас ухмыляется, уловив мое смущение. Я еще и онемела после сказанного.

Плетусь теперь гуськом за мажором. Он успел взять за руку сына. Теперь эта дружная компания уверенными шагом двигается из отеля.

И зачем я все-таки решилась ехать с Авериным?! Это же… восемь часов в пути! Бок о бок! В критической близости. Нужно будет дышать с ним одним воздухом, возможно, иногда разговаривать.

То и дело покусываю губы. Красить их было вовсе не обязательно.

Стас усаживает Арсения в кресло, пристегивает и проверяет надежность крепления. Тайком наблюдаю за ним. Где-то в глубине души мне нравится то, что я вижу.

Как только мажор захлопывает заднюю дверь, открывает мою. Не помню, чтобы он когда-либо это делал. Издевается, что ль? Я все равно знаю, что он далеко не джентльмен.

— Арсюх, ты голодный? — спрашивает, когда садится на свое место.

Сразу настраивает какие-то режимы. В салоне начинает дуть прохладный воздух, потому что от раскаленных кожаных кресел горело все тесное пространство машины.

— Да! — выкрикивает сын.

На завтрак Арсений умял целую тарелку хлопьев с молоком, съел булочку, йогурт и сосиску.

— Хочу гамбургер. И наггетсы. Купишь, Стас?

Одновременно поворачиваем головы и смотрим друг на друга.

«Стас»… Арсений не назвал его папой.

Даже у меня в боку кольнуло от, казалось бы, просто имени.

Взгляд мажора тухнет быстрее свечи.

— Конечно, родной, — нахмурившись, выезжает с парковки отеля и встраивается в ряды машин.

Говорить о вреде такой пищи не стала. Сейчас это было бы как-то неправильно.

То и дело поглядываю на нашего водителя. Аверин чересчур груженый. Неужели это из-за сына? Так переживает?

— Ему нужно время, — тише добавляю. Арсений смотрит по сторонам, а негромкая музыка в салоне отвлекает.

Стас крепче вцепляется в руль. Скрип заглушает попсовую музыку.

Не думала, что буду в этом вопросе успокаивать Аверина.

Мы подъезжаем к ресторану быстрого питания, заказываем то, что и просил Арсений. Себе беру мороженое. Стас — воду.

Не голодный, значит. Кто-то утром его накормил. Ну не кто-то, а жена. Красивая черноволосая Ассоль с шикарным телом.

— Можем заехать еще куда-нибудь, если ты такое не ешь, — предлагаю, часто скашивая взгляд на Аверина. За реакцией его слежу и мысленно себя ругаю. Какое мне до этого дело?

Этот абьюзер, если захочет, он и спрашивать не будет. Поедет в нужный ему ресторан, даже крюк сделает.

— Нет, я не хочу есть.

— Плотный завтрак? — беру слишком много мороженого в рот. Оно очень холодное и пробирает до челюстных костей.

Стас вздыхает. Не раздраженно, но близко к этому.

— Я не завтракал.

— Почему?

— Белинская, ты чего с утра такая любопытная? — немного повышает голос, сразу морщится и издает страдальческий выдох. — Переживаешь?

— Вот еще. Сдался ты мне.

Говорю и жалею, что мороженое не заморозило мне язык. Клялась не провоцировать Аверина. Но я отчего-то и правда переживаю.

Минут десять мы едем молча. Слышим лишь хруст бумаги, в которую был завернут гамбургер.

— Когда болит голова, ничего не лезет в меня, — отвечает.

По радио начинает играть реклама, когда я открываю свою сумочку и расстегиваю потайной карман. Где-то должны быть таблетки.

Стас бросает быстрые взгляды то на дорогу, то на меня.

Мы ведем себя как самая обычная семья.

— Держи, — выдавливаю капсулу из блистера на свою ладонь.

Мажор сильнее морщится. Боится, что отравлю?

— Это обезболивающее, — говорю, поджимая губы, чтобы не улыбаться.

Он откручивает крышку у бутылки и, наклонившись к моей руке, слизывает красную таблетку. Языком касаясь кожи, обжигая и оставляя влажный след.

Краснею, не в состоянии встретиться со Стасов взглядом.

Голова у него болит! Как же! Не слизывал бы тогда с моих рук капсулу, заигрывая.

— Надеюсь, ты не обманула, лисица, — ожившим голосом говорит.

Немного хриплый, утренний, но с огоньком.

Руки тянутся прибавить обдув и сделать его прохладнее на несколько сотен градусов.

Перед моими глазами сильные руки Стаса, которые теперь расслабленно ухватились за руль, крепкие бедра, чуть расставленные, ему ведь не надо постоянно выжимать сцепление при смене скоростей. Губы растянуты в наглой улыбке.

Таблетка подействовала. И как быстро!

— А как ты объяснила ваш скорый отъезд своему ромашковому?

— Что отец моего ребенка хочет забрать его с собой, а оставить Арсения одного я не могу, — в ответ шиплю, вспоминая, как тяжело далось мне решение пойти на уступки мажору. Какое по счету?

Аверин не отвечает, но меняет позу. Напряжение чувствуется в каждой мышце.

Все время в пути на наши личные темы мы больше не говорили. Стас общался с Арсением, я рассказывала ему сказки, на что мажор тихо вставлял свои реплики. Часто смешные, но я прикусывала щеки изнутри. Пусть я поврежу кожу, но не позволю Стасу думать, что мне нравятся его комментарии.

В конце мы слушали детские песни. На восьмом часу дороги перестала чувствовать спину, несмотря на то, что просто сидела.

С этого дня буду только летать самолетом, никаких машин.

Стас подвозит нас к дому, прямо к подъезду.

Меня бросает в стороны как маятник: пригласить домой помочь с сыном или снова прогнать? Чувства борются с разумом.

В итоге сын убежал к двери, а я беру сумку с вещами в руку и, опустив взгляд, спешу скрыться.

Коряво все выходит. Как выровнять наше общение с Авериным, не знаю. Мы запутались, как нитки в клубке. Ни начала, ни конца. Один сплошной узел. Крепкий, тугой. Такой только отрезать.

— Саша, — неожиданно выкрикивает.

Останавливаюсь как вкопанная. На запястье чувствую захват. Словно раскаленные щипцы.

Дыхание перехватывает. Потупив взгляд, смотрю на то, как большой палец Аверина ласково поглаживает меня.

Я могу вырвать свою руку, но по каким-то причинам этого не делаю. Жду, снова покусывая губы. Мне кажется, скоро сгрызу их в кровь от волнения.

— Давай завтра вечером встретимся и поговорим?

Сын стоит у подъезда, ждет. Он устал. Наверное, хочет в туалет, но молчит. Мне нужно быстро что-то ответить и мчать к сыну.

Воздух около нас становится знойным, слишком плотным. Каждый вдох — борьба за жизнь.

Я и Аверин. В каком-нибудь пафосном ресторане. На мне длинное платье в пол, Мажор, как всегда, в белой футболке. Ему же не писаны правила и дресс-коды. Мы заказываем дорогое вино, разговариваем.

— У меня последняя тренировка заканчивается в семь. Подъедешь в клуб? Одна?

Выдергиваю руку. Хватит терпеть это ненавистное жжение.

И таблетку зря ему дала. Пусть бы мучился от головной боли.

— Договорились. Я буду у тебя в семь.

Не оборачиваясь, иду к подъезду.