Глава 40. Саша
— Прилягу?
И теснит меня с моего же места. Прижимается горячим телом, как перегретый элемент электроцепи.
— Надолго? — не вполне разумно спрашиваю.
— Как пойдет.
«Как пойдет», блин. Это что еще значит?
— Почему ты тогда так поступил? Почему бросил?
Аверин не торопится с ответом. Он докуривает свою сигарету, тушит в пепельнице и только после этого выдыхает никотиновые пары в открытое окно.
Курит он, а едкий вкус расползается лужей на языке у меня.
— Когда Сабуров тебя увез, я набрал отца. Он единственный, кто мог помочь быстро и без шума тебя найти.
Стас открывает пачку сигарет. Обдумывая что-то, смотрит на торчащие фильтры, закрученные в желтую бумагу. Но закрывает и сминает почти полную упаковку.
Напряженное тело будто высечено из камня. И Аверин так и не взглянул на меня.
— Папа приехал быстро. И правда помог. Через два часа ты была уже дома.
Губы подрагивают, приближая слезы. Горло связывает спазм, гортань исцарапана.
Я уставилась на широкую грудную клетку Стаса, вспоминая, как лежала на ней и слушала сердечный ритм. Мне было очень хорошо.
— Но ему был нужен брак с Анваровыми, а я оказался слаб на то, чтобы бороться.
Улыбается мрачно и гладит острым взглядом. От него очень холодно, даже морозно. Не узнаю такого Аверина. Стас будто чужой сейчас, незнакомый, чуточку опасный. А я ведь начала опять привыкать к мажору.
— Тогда казалось это правильным — пойти на его условия. Ведь мне было важно в первую очередь спасти тебя. Любой ценой. На себя было плевать.
Стас замолкает. Понимаю, что больше он не скажет ни слова. Это его максимум. Хочу ли я услышать, что он понимает свою вину? Не знаю… Мы были молоды, напуганы, наговорили друг другу гадостей, заглушая гнетущую, черную боль внутри.
Но если один человек готов пожертвовать собой ради другого, можно ли это назвать любовью? Аверин никогда не говорил мне ничего о любви.
— Ты знаешь, где сейчас Рамиль? — спрашиваю, приглушив голос.
— Знаю.
Помню, как Сабуров шептал разные ужасные вещи, трогал меня, касался. Меня тошнило все время, и я молилась. Мне было так страшно, как никогда в жизни. А потом все закончилось. Этот кошмар, который, казалось, длился вечность, а, получается, всего два часа.
В часы отчаяния и неуемного страха время тянется.
Подхожу к Стасу со спины и прислоняюсь. Целую между лопаток, руками обхватываю предплечья. Слезы все же льются из глаз. На этот раз от нежности внутри меня.
Аверин пахнет собой и немного сигаретами.
Все вроде как из прошлого, но очень много нового.
Не понимаю, какие чувства внутри меня сейчас рождаются, но это явно что-то очень сильное. Такое, что я будто разбиваюсь об асфальт, но остаюсь в живых. Я дышу, радуюсь, целуюсь…
— Помнишь, ты говорил про точки соприкосновения? — поднявшись на носочки, спрашиваю. Стас высокий, и я так и не достаю до его ушей. Слова улетают в шею.
Аверин уже с другим настроением хмыкает. Повернуться хочет, но я не даю. Он же смотреть на меня будет, а мне как бы волнительно ему это все говорить.
Подумает еще, что сдалась.
— Может, их все же больше? И мы могли бы иногда…
— Трахаться? — хрипло смеется.
— Господи, Аверин!
От предложения меня ледяной водой обливает. Отталкиваю его от себя и с балкона намереваюсь выйти.
Невыносимый мажор.
Сегодня он был таким милым и романтичным, теперь снова пошлости свои отпускает. И не стыдно ведь.
Стас хватает меня за руку и на себя толкает. Я впечатываюсь в его грудь и непроизвольно утыкаюсь носом. Его кожа и никотин. Пахнет спокойствием и защитой. Зажмуриваюсь от наслаждения, пока Аверин не видит.
— Скоро я оформлю развод, Саша.
Мы оба натягиваемся, как струны.
— Это же будет просто?…
В груди Стаса громко колотится сердце, быстро бежит кровь по венам, его дыхание очень шумное. Я слышу это все, прислонившись к нему и не смея пошевелиться.
— Нет, лисица. Это будет очень сложно. У нас брачный контракт, который не предусматривает развода. В противном случае одна из сторон многое теряет. Практически все.
— Твой отец точно тебя любит?
Эта тема такая же опасная, как и любая другая из нашего прошлого. Но одно я уяснила точно: молчать и прятаться — не выход.
Аверин почти смеется. Ему легко, а мне так обидно за него. За нас. Все могло быть по-другому, не будь Аверин-старший таким ужасным.
— Любит. Но его любовь не всем понятна.
— Ты его выгораживаешь.
— Он мой отец, Саша, — довольно строго говорит, — я буду его выгораживать.
Его слова мне понятны, но не могу принять тот факт, что из-за необдуманных или все же очень обдуманных действий мы потеряли пять лет жизни.
Если Стас и простил своего отца, то я не прощу никогда.
— Рано или поздно все отвечают за свои ошибки. Папа ответит и за свои. Но я не буду его судить и уж точно не буду его палачом. В конце концов, он просто старый ворчун.
Поднимаю голову, встречаюсь с темным взглядом Аверина. В его глазах у меня получается увидеть свое отражение, и оно мне будто бы нравится.
Дыхание учащается, когда Стас проводит подушечкой пальца по моим губам. Я коротко целую и касаюсь кончиком языка. Вкус табака наполняет рот.
Медленно и совершенно уверенно Аверин расстегивает пуговицы на своей рубашке, которую я на себе надела.
С каждым движением открытых участков кожи становится больше. А потом рубашка падает с плеч вниз. Я совершенно голая.
От вечерней прохлады покрываюсь мурашками. Соски заостряются. Теперь они наполнены чувствительностью.
— Может, мне тоже татуировку сделать?
Вскидывает недовольный взгляд.
— Вот здесь, вдоль ребра.
— И что хочешь? Только не говори, что какую-нибудь чушь на латыни.
— Волка.
Обнимаю Стаса за шею, перекладывая на него свой вес. Мне бы дотянуться до своей лисицы. Наколол так, что и правда не доберешься.
— Ты мне напоминаешь его. Опасный, умный, хищный.
— Злой и страшный, — продолжает. Аверин пытается шутить, но я вижу, как он взволнован.
— Что думаешь?
Стас смотрит на мои губы. Иногда заглядывает в глаза. И целует. Обхватывает нижнюю губу, всасывает. Проделывает то же самое со второй. Немного нежности перед его нападением.
Его язык проскальзывает в рот и касается моего. Отвечаю на звериную ласку. Даже прикусить хочется.
Ощущения скачут от самых нежных, искрящихся до безумных, низменных, алчных.
Аверин подхватывает меня под бедра и проносит через порог. Мажор ударом ноги вышибает дверь спальни и укладывает на кровать.
Проходится пальцами между ног и, понимая, что я уже мокрая от нашего поцелуя, входит одним толчком.
Раскрываюсь ему шире, хочу максимально вобрать его в себя. Необъяснимое желание стать полностью его. И чтобы он был полностью моим. До самой последней клеточки.
Мы стонем в унисон, хрипим из-за сбитых голосов, ахаем и с каждой секундой подталкивая друг друга к оргазму.
Кончаем одновременно. С усталым поцелуем засыпаем, так и не сходив в душ.