Глава 7

Как бы разум не пытался удержать меня дома, а жо… то есть душа тянула на улицу. Промозглая осенняя слякоть, как назло, сменилась ярким солнцем, что так и манило выйти под его ласковые лучи, чтобы насладиться последними теплыми деньками перед приходом какой-то вялой больной зимы, что последнее десятилетие царит в этих широтах. В конечном итоге я сдался, надел любимый костюм и решил отправиться в небольшой вояж по Москве. Просто прокатиться, никуда не заходить, ни с кем не встречаться. В конце концов, в чем принципиальная разница, сижу ли я у себя дома, или в автомобиле?

Спустившись на лифте в подземный паркинг, я воодушевленно протопал к своей Ласточке, ловко крутя на пальце ключи с брелоком сигнализации. Внезапно меня окликнул чей-то голос.

— Прошу прощения! — Я обернулся и стал рассматривать спешащего ко мне крепко сбитого мужчину. Не припомню что-то я таких соседей… — Извините, что отвлекаю, но это ведь вы Сергей Секирин?

— Ну я.

Что-то меня неуловимо настораживало в этом крепыше. Какой-то он подозрительный. И чем ближе он ко мне подходил, чем отчетливее я ощущал весьма скверную смесь паскудных чувств, исходящих от него. Чем-то подобным гнилостным, только в несколько раз слабее, сочились мои школьные обидчики, прежде чем начинали воплощать в жизнь очередную свою задумку.

— Это прекрасно! — Неизвестный целенаправленно сокращал дистанцию, так что я невольно отступил на полшага и слегка напружинил ноги, чтобы в случае чего сходу суметь выдать мощный удар. — Я бы хотел с вами обсудить взаимовыгодное сотрудничество, как это возможно сделать?

— Не заговаривай мне зубы, что ты хочешь от меня? — Я не поверил ни единому слову этого человека, так что не стал церемониться и подбирать слова, предпочитая спросить прямо.

Поняв, что его попытка лицедейства потерпела фиаско, мужчина широко и гадко ухмыльнулся.

— Да уже ничего, мудила.

И тут я осознал, что последние несколько секунд меня касались эмоции не одного человека, а двух. Причем, второй был где-то позади. Но будучи сосредоточенным на противных эманациях отвлекающего меня здоровяка, я проморгал приближающийся со спины огонек беспокойства и опасения.

В следующую секунду робкий огонек позади меня вдруг полыхнул победным торжеством, я резко обернулся и увидел летящую мне в голову резиновую дубинку. Как будто этого было мне мало, на меня сразу же кинулся крепыш, который исполнял для меня отвлекающий маневр.

Шансов без ускорения выпутаться из этой передряги у меня не было ни малейшего, хоть я до последнего и пытался. Но стараясь увернуться от удара демократизатором, я безнадежно не успевал уйти от атаки второго нападавшего.

В конце концов, подтверждая народную мудрость про двух зайцев, у меня не удалось ни то, ни другое. Дубинка хоть и вскользь, но все равно ощутимо сквозанула меня по черепушке, вызвав в ушах тонкий звон, а мощный удар другого подельника уже окончательно отправил меня в забытье. Я даже не успел почувствовать падения на асфальт, потому что отключился еще до того, как моя тушка коснулась земли.

***

Глядя на распростертое перед ним тело в дорогом костюме, Чиж ухмыльнулся, встряхивая отбитый кулак.

— Ну вот, а разговоров-то было. Да, Вагон?

— Ага… — пробормотал тот, переминаясь без обуви на холодном асфальте. Ботинки его заставил снять Чиж, чтобы Вагон мог подкрасться бесшумно, пока фраер отвлечен разговором. Каким бы крутым бойцом тот не был, но против лома приема до сих пор не придумали.

— Чисто сработал, — Чижевский хлопнул подельника по плечу, отчего тот слегка пошатнулся, — камеру ослепил?

— А то! Я ее забрызгал сразу, как ты отмашку дал.

Для этого Чиж сказал взять из багажника флакон WD-40. Когда Секирин появился в поле зрения, Вагон метнулся к камере наблюдения, направленной на белую спортивную Ауди, и щедро забрызгал пластиковый колпак «Вэдэшкой». В ближайшие десять-пятнадцать минут, пока смазка не стечет с защитного стекла, объектив камеры не покажет ничего, кроме мутной серой пелены, за которой можно будет различить только редкие крупные силуэты автомобилей и огни габаритных огней.

— Черт, ты меня просто поражаешь, Вагон! Растешь прямо на глазах. Я за тебя словечко перед пацанами замолвлю, будь уверен.

— Спасибо…

— Спасибо много, должен будешь. Ладно, хорош базлать, грузи этого штрибана в салон. Сейчас поедем веселиться.

***

Сознание возвращалось ко мне медленно и мучительно. Голова кружилась, а во рту был неприятный привкус крови вперемешку с горечью. Попытка разлепить тяжелые веки привела лишь к острому приступу головной боли, которая отдавала резким покалыванием в правый глаз. За ухом ощутимо пульсировало и болело, а сам орган слуха гудел, как перенапряженный трансформатор. Похоже, именно туда пришелся молодецкий удар кулаком от разговорчивого здоровяк.

Пытаясь поднять руку и пощупать ушибленное, если не сказать, напрочь отбитое, место, вдруг осознал, что руки мои скованны за спиной, а сам я нахожусь в почти вертикальном положении.

С трудом приоткрыв глаза, я не сдержал болезненного стона. В помещении, где я очутился, не было светло, напротив, тут царил подвальный мрак, разгоняемый тусклым светом то ли тусклой лампочки, то ли небольшого светильника.

Подергав руками в безнадежной попытке высвободиться, я понял, что усажен на какой-то массивный стул, а на запястья мои надели наручники, пристегнутые вокруг чего-то настолько тяжелого, что оно даже не вздрогнуло от моих дерганий.

Окинув взглядом явно заброшенную обстановку помещения — глухие бетонные стены, низкий необработанный потолок со следами потёков и плесени, битое стекло вперемешку с окурками на полу, я понял, что оказался в какой-то глухой заброшке, где меня, случись что-то непоправимое, вряд ли кто найдет…

— Эй, народ! Фраер очухался!

Голос резанул отзвуками подвального эха по больным ушам, вызвав новый приступ мигрени, от которой на пару секунд даже помутилось зрение. Где-то поблизости за толстой стеной послышалась гулкая дробь чужих шагов, явно производимая несколькими парами ног, а затем в границах тусклого света показались три фигуры: две большие, и одна поменьше. Мне было трудно в окружающей полутьме сфокусировать плывущий взгляд, но даже так я узнал большинство из присутствующих здесь.

Тут собрался интересный квартет из неизвестного мне невзрачного мужика, что приходил ко мне в квартиру с наглым заявлением о якобы возникшем долге. Его подельника, что заговаривал мне зубы на паркинге. Тут же рядом стоял гороподобный Борис Дерзюк, злорадно сверкающий глазами из-под опущенных бровей, и последний, неизвестный мне, какой-то солидный мужчина в дорогом удлиненном френче.

При таком освещении было трудно понять, но мне почему-то он показался кашемировым. Френч, конечно же, не его обладатель. Так что, судя по приблизительной стоимости прикида этого дядечки, остальной пролетарской троицей заправлял именно он. Вероятно, именно он и захотел меня здесь видеть.

— Что ж, ну вот и свиделись. — Голос у солидного мужчины был глубокий и приятный, такому бы, наверное, обрадовались на любом радио. — Знаешь, кто я?

— Понятия не имею… — шамкать пересохшими губами, покрытыми кровяной коркой, было непросто, но молчать было страшно. Где-то теплилась робкая и абсолютно иррациональная надежда на благополучный исход этой всей истории.

— Так давай познакомимся! — Мужчина подошел и чуть нагнулся, так что наши лица оказались на одном уровне. — Я, дружочек ты мой, Штырь! Тот, кого ты опустил за компанию с этим долбоящером! — он ткнул пальцем себе за спину, явно имея в виду Бориса, — Опозорил на всю Москву, гондон! И знаешь, что с тобой за это будет?!

Когда из уст Штыря зазвучали истеричные нотки, его голос резко растерял всю глубину и обаяние, став похожим на собачий лай. Параллельно в моей голове, как из тумана, выплыли слова Саныча: «…свела меня тогда судьба с неким человеком, приближенным к одному из главарей крупной группировки, некому Игнату Штырёву, прозванному в более узких кругах Штыём… ты помял четверых ребят Штырёва…»

Так вот ты какой, авторитет московский… надо же, встретил бы на улице, ни за что бы не подумал. С виду вполне приличный человек, только глаза у него какие-то волчьи…

Честно, после этих слов и излившейся вместе с ними на меня эмоциональной грязи, я перетрусил не на шутку. Было невероятно страшно осознавать, что со мной могут сделать в этом заброшенном подвале, страшно думать, что я уже никогда не увижу белого света и не вдохну полной грудью прохладного осеннего воздуха.

Больше всего мне хотелось отвести голову в сторону и опустить взгляд, изобразить запуганного и затравленного пленника, кем я, собственно и являлся. Может даже немного помолить о пощаде, поунижаться, посулить любые деньги за свое освобождение. Но я прекрасно понимал, что это нисколько мне не поможет. Даже тот огонёк надежды потух, залитый эманациями изуверского наслаждения, которое источал Штырь. Боже, да он же просто больной придурок и садист! Куда я попал…

И будто этого осознания мне было мало, меня поспешила подбодрить внезапоно пробудившаяся логика, говорящая мне, что нападение с похищением — это не то событие, после которого человека отпускают на все четыре стороны с добрым напутствием. Похоже и Штырь здесь объявился одной простой причине — он просто хотел лично поиздеваться надо мной, прежде чем мой бездыханный труп зароют в каком-нибудь суглинистом отнорке под землей.

Мой болезненно пульсирующий мозг с некоторым трудом воспринимал посылы моего дара, который улавливал то садистское предвкушение, что исходило от большинства присутствующих, яснее любых логических доводов говорил мне о том, что в глазах этих людей я уже нежилец.

— Что ты притих, голубчик? Страшно стало? — Штырёв омерзительно улыбался, отсвечивая каким-то полусумасшедшим блеском в глазах. — Правильно, что боишься меня! Но, может, прежде чем я начну с тобой веселиться, ты мне коротко поведаешь, где ты научился так ловко руками махать и стрелять? Нет, правда! Нам с пацанами очень любопытно! Мы, стыдно признаться, даже надумать успели невесть что о тебе! А ты оказался каким-то колдуном из телевизора. Вот как так, а?

Эх… ну вот что я мог ответить на это? Не рассказывать же про свой дар, способность усваивать чужую боль, разгоняя ей свой организм, про тренировки тела и восприятия на запредельных для человека скоростях? В лучшем случае, надо мной только посмеются…

— Ну что ты замолк, выродок? — Штырь схватил меня за волосы и тряхнул так, что клацнули зубы, сразу же следом за этим, щеку обожгло хлестким ударом тыльной стороной ладони. — Где теперь твоя смелость?! Ссышь даже словечко вымолвить, а?!

Я посмотрел в глаза этого скота в человеческом обличии, и меня снова окатило потоком жуткого отвращения от его эмоций. Совершенно гнилой человек, который упивался своим превосходством и минуткой абсолютной власти над скованным пленником. Впервые в жизни я познал неистовое желание не просто убить, а жестоко изничтожить, превратив в месиво из плоти и костей, человека, который стоял передо мной. Уж кто-кто, а эта тварь заслуживала такой участи. Я просто чувствовал это, я видел эту скверну и погнать в нем, что отравляли все вокруг. Следом за этим жгучим желанием пришел гнев на самого себя, за собственное бессилие и за проявленную беспечность. Поехал прокатиться по Москве, Блин…

Этот порыв безнадежной ярости вытеснил страх за собственную жизнь. Теперь мне хотелось ругаться и сквернословить, не позволяя себя хоть в чем-то унизиться перед этими ублюдками.

— И кто еще ссыт из нас двоих? Мне казалось, что это ты на меня натравил своих крысенышей, а сам осмелился высунуться только тогда, когда я оказался закован. Спорим, что это тебе не хватит духу снять с меня наручники?

— Ха-ха! Пацаны, да у нас тут юморист нарисовался! — Пацаны послушно гоготнули на замечание своего босса. — Не для того тебя ловили, чертила, чтоб сейчас наручники снимать!

Для весомости своих слов, авторитет с широкого размаху залепил мне кулаком в живот, отчего воздух со свистом покинул мои легкие и еще полминуты не мог туда снова пробиться.

Обретя способность дышать, я сморгнул выступившие на глазах слезы.

— Вот видишь, Штырь, оказывается, здесь ссылко только ты один. — Прошипев эту фразу, я попытался плюнуть в нависающее надо мной лицо, но слюны в пересохшем рту было не очень много, да и своей густотой она могла посоперничать с улиточным муцином, так что я только запачкал себе подбородок, так и не попав по своему пленителю.

Штырь сперва отшатнулся, брезгливо скорчившись, а потом, поняв, что сумел избежать моего снаряда возмездия, мерзко расхохотался.

— Борзый, сучара? Ну сейчас я тебя обломаю… Боров, дай-ка мне зубочистку свою.

Подошедший Боря (надо же, какое, оказывается, подходящее у него прозвище) протянул мужчине строго вида складной нож с вороненным клинком, противно при этом ухмыляясь. Штырь ловко махнул рукой, выбрасывая лезвие, а другой больно схватил меня за нос, сильно сдавив двумя пальцами. Придавив мне ноги, чтобы я не мог его пнуть или оттолкнуть, он паскудно осклабился.

— Ну что, петух?! Сделаем из тебя Буратину? Ха-ха-ха!

Посмеявшись над собственной шуткой, авторитет стал подносить нож к моему лицу, явно намереваясь отрезать мне нос.

В отчаянной попытке остановить это издевательство, я лихорадочно сформировал из остатков запаса своей Силы нечто напоминающее скрученный жгут, который затем наподобие сверла ввинтил в область груди нависающего надо мной садиста.

Я еще никогда таким образом не пробовал применять Силу. Я знал, что ее направленное прикосновение пугает людей, пугает сильно, вплоть до панических припадков. Но я никогда еще не пытался воздействовать ни на кого таким огромным количеством энергии. По моей теории, такое концентрированное воздействие должно было спровоцировать колоссальный выброс гормона страха, который, как уже давно доказано, способен заставить сердце даже здорового человека сократиться настолько сильно, что из-за наступившего спазма оно просто перестанет биться.

На эту атаку ушел почти весь мой резерв, оставив мне жалкие крохи, на которых я сумею протянуть день, максимум два. А потом, если не получу «подзарядку», буду очень сильно мучиться, но это только при условии, что я вообще выживу в сегодняшней переделке…

Провожая взглядом туманный спиралеобразный шлейф, растворившийся в груди Штырёва, я понял, что мой фокус удался лишь отчасти. Хоть он и не спешил падать замертво от моего воздействия, но лицо его посерело сильнее, чем окружающие нас стены, что было заметно даже в царящем вокруг полумраке.

— Мля-я-я… — Штырь выронил нож и грузно осел прямо на грязный пол, не заботясь о чистоте своей дорогущей одежды.

В его эмоциях громовым набатом загрохотал подавляющий волю страх. Страх перед смертью и неотвратимостью. Я вдруг ощутил, как затрепетала его жизнь, словно жалкий огонёк свечи на перед открытым окном. Дунь чуть сильнее, и он погаснет. И я всеми фибрами души хотел, чтобы он потух, но у меня не получалось его задуть. Я израсходовал слишком большое количество Силы, и отчаянно посылаемые мной жалкие ее брызги уже не оказывали на Штырёва больше никакого воздействия. Быть может, если б у меня был полный запас, я сумел бы осуществить задуманное, но не сейчас…

Боров со вторым здоровяком подорвались и кинулись поднимать с своего осевшего на задницу босса. Пропало ощущение колеблющегося огонька, постепенно выправляясь к ровному уверенному сиянию, пока и вовсе бесследно не исчезло. Оказывается, вблизи я могу еще и чувствовать, когда человек находится при смерти…

— Ох… ренеть… — Штырь, повисший на руках своих подчиненных, если так можно назвать парочку бандитов, хватался за сердце. — Как прих… ватило…

Не смотря на то, что кризис уже миновал, Штырёв очень перетрусил, и состояние его было далеким от нормального.

— Игнат Альбертович, с вами все в порядке?! — Голос Борова звенел от неподдельной тревоги, словно он переживал о больном отце. Немного переведя дух, я слегка отстраненно про себя отметил, что этих двоих связывает нечто более сложное, чем просто отношения главаря и подчиненного.

— Нет, Борень… ка, хреново мне… тащите наверх, поедем в больни… цу…

Пока парочка уводила внезапно прихворавшего босса, подсвечивая себе путь телефонными фонариками, четвертый подельник тупо метался, не понимая, то ли ему следует пойти вместе со всеми, то ли остаться и караулить меня здесь. Это замешательство не укрылось от одного из здоровяков.

— Вагон, никуда не рыпайся, сторожи фраера тут, мы скоро вернемся.

— Хорошо, Чиж, понял.

Надо же… Чиж и Боров. Какой-то зоопарк…

— Просто кон… чите эту падлу… — подал голос бледный Штырь.

— Все будет в лучшем виде, не переживайте… — окончание фразы затерялось где-то в недрах темных лабиринтов неизвестного подвала. И вот мы с Вагоном остались одни. Будь я проклят, если это не посланный мне высшими силами шанс.

Заметив мой пристальный взгляд, изучавший его с отстраненным и холодным интересом, как кошка смотрит на трепыхающуюся птичку, размышляя, стоит ли выпустить когти сейчас, или еще немного поиграться с ней, уголовник занервничал.

— Чё вылупился?! — Рыкнул он, пытаясь агрессией скрыть свой испуг и не подавать виду, что мое общество заставляет его нервничать. Он видел, как я говорил с его боссом, и это каким-то необъяснимым образом заставляло его испытывать страх, хотя никакой видимой угрозы для него я не мог представлять.

— Ты боишься.

Это не было вопросом, потому что я читал его эмоции, как открытую книгу.

— Чё-о?!

— Ты слышал чё. — Я намеренно пытался спровоцировать его, чтобы он подошел ко мне ближе.

— Пасть захлопни, а не то…

— Не то что, Вагон? Ты же чмо. Шестерка. Даже сейчас тебя оставили тут, потому что ты негоден на что-то более серьезное. Твой удел сторожить связанных пленников, и так будет всегда.

— Падла, ну я тебе сейчас… — он двинулся на меня, угрожающе сжав кулаки.

Похоже, я нашел его больную мозоль и с оттяжкой по ней протоптался. Ну давай, иди уже сюда, трусишка…

Когда Вагон приблизился ко мне на достаточное расстояние, то я стремительно вскинул ноги и резко разогнул их, метя в живот бандита. Твердые подошвы впечатались в упругое брюхо, как в батут. Штырёвская шестерка отлетел назад, судорожно хватая ртом воздух, а меня инерцией от удара качнуло и больно приложило затылком. Время замедлилось, и я почувствовал, как спинка стула содрогнулась от вибрации из-за столкновения с чем-то тяжелым, находящимся позади меня.

Извернувшись, я краем глаза сумел рассмотреть какой-то монструозный промышленный станок, к которому и были пристегнуты мои руки. Это натолкнуло меня на мысль, что мы где-то на территории заброшенного завода или еще какого производственного комплекса.

Пока исходящие от Вагона миазмы боли не начали утихать, я прикладывал все силы, чтобы освободиться от наручников. Я тянул руки в разные стороны, пытаясь расшатать цепь, дергал ее, старался протащить сквозь острые ребра металлических браслетов кисти рук, но добился только того, что с израненных запястий потекла горячая кровь. Безрезультатно. Хоть я и не чувствовал боли, но в таком положении у меня просто не было достаточно сил, чтоб разорвать звенья.

Прежде, чем Вагон сумел найти в себе силы подняться с пола, я сумел предпринять десятка три различных попыток. Но с сожалением вынужден был констатировать, что тут мой боевой режим оказался совершенно бесполезен.

С трудом дышащий Вагон уже окончательно поднялся на ноги. Покрасневший, перепачканный в пыли, он смотрел на меня со смесью звериной злобы и опасения. В нем явно боролись два желания — отойти от меня подальше и, в то же время, причинить как можно больше страданий.

— Ха-ха, — мне срочно нужно было заставить его предпринять еще одну попытку нападения, пока у него мозги не прояснились от гнева, — ну ты и тряпка! Вагон, как думаешь, а твои дружки эту историю как воспримут? Я обязательно им расскажу, как извалял тебя, пока их не было!

Зарычав, он снова бросился на меня, в этот раз уже пытаясь сторониться моих ног, но ему явно не хватало опыта, скорости и решительности. Когда он приблизился, я сделал обманное движение, словно хотел повторить прошлый свой финт, и Вагон на него повелся. Он слегка притормозил, отпрыгнул назад, дожидаясь пока попытаюсь его ударить, а потом с победным видом шагнул вперед, когда мои ноги, не достигнув цели, пошли вниз.

Не успев как следует порадоваться за себя, такого хитрого и ловкого, что увернулся от подлого удара скованного пленника, Вагон очень удивился, когда в его промежность легонько так ткнулся заостренный носок классической туфли. Удар вышел совсем слабым, но для такого чувствительного места много и не надо.

К моей вящей радости, Вагон оказался не очень стойким оловянным солдатиков, так что ему хватило и этого, чтобы рухнуть на колени, упираясь рукой в пол. Там этот недотёпа умудрился еще и порезаться осколками стекла, что дало мне еще немного преимущества.

Прикрыв глаза, я сделал глубокий вдох и медленный выдох. Времени у меня немного, и вряд ли мне даже такой неудачливый надзиратель даст третью попытку. Сомневаюсь, что он настолько тупой. Так что медлить нельзя.

Сжав кулаки, я наклонил корпус вперед, насколько позволяли скованные за спиной запястья, и резко оттолкнулся, вкладывая всю свою силу в ноги. Толчок вышел таким мощным, что я даже не почувствовал сопротивления своих оков.

И вот я уже лечу прямо в битое стекло на полу, а на руках у меня болтаются браслеты наручников с разорванной цепью. Все-таки не выдержало одно из звеньев, мои кости оказались покрепче.

Упав и сделав быстрый перекат, гася инерцию своего рывка, я сходу кинулся на соучастника моего похищения, пока тот еще не поднялся на ноги.

Пущенный со скоростью пушечного ядра пинок выбил из лица Вагона целую тучу кровавых брызг вместе с осколками зубов. Судя по тому, как резко стало ослабевать давление воздуха, похититель начал терять сознание, окунаясь в глубины беспамятства и переставая чувствовать боль, которая была моим допингом.

Однако, вместо того чтобы оставить его в бессознательном состоянии, я накинулся на него сверху, безостановочно вбивая кулаки, вкладываясь всем своим весом, в кровавую кашу, что теперь была на месте его лица.

Страх, которого я натерпелся в этом подвале, перед лицом грозящих мне пыток, страх бесславно погибнуть от издевательств безжалостных садистов, тянущее ощущение собственной беспомощности, все это требовало выхода.

Градом мощных ударов я исторгал из себя всю ту мерзость, что испытал в этом проклятом подвале. Мной будто овладели инстинкты дикого зверя, они кричали мне: «Убей! Убей! Или будешь сам убит!» И я пытался следовать этому совету. Я выжимал из себя все остатки физических сил, избивая бессознательного пленителя, чтобы он никогда уже не смог мне причинить вреда.

Вскоре я снова почувствовал дрожание угасающей жизни. Еще один удар, за ним еще и… и меня словно прошибло током. Из распростертого подо мной тела, да, теперь уже просто тела, хлынул такой поток черного тумана, что его поток был почти физически ощущаемым. Если раньше, когда собирал крохи Силы в больницах, я словно стоял у водопада и ловил его мелкие брызги, то сейчас, убив голыми руками полного жажды жизни человека, я в этот водопад нырнул.

Энергии было так много, что я даже затруднялся поглотить ее всю. Тело начало бить мелкой дрожью от переполнявшей меня Силы, а мой резерв раздулся до невероятных объемов, став настолько полным и концентрированным, как никогда ранее.

Поднявшись с трупа, я отошел на несколько шагов, сильно пошатываясь. Потом согнулся, уперев руки в колени, и не сумел удержать сильнейшего спазма желудка. Мерзкая горечь прокатилась по горлу и пролилась на землю, обжигая каждый несчастный вкусовой рецептор в моем рту.

Вместе с горечью навалилась и боль. Болели перенапряженные во время рывка ноги, болели отбитые кулаки, болели израненные запястья… я опустил взгляд и увидел глубокие сочащиеся кровью раны на руках. Похоже, когда я срывал наручники, браслеты настолько глубоко впились в кожу, что прорвали ее до самой кости, перерезав заодно и сухожилия. Сейчас я не мог поднять вверх оба своих больших пальца. Но, слава богу, общая подвижность кистей рук сохранилась.

Ковыляя к выходу, подсознательно стараясь уйти как можно скорее и дальше из этого места, я вдруг остановился и повернулся к распластавшемуся телу. Что подумают мои похитители, когда вернуться и увидят изуродованный труп своего товарища и мое отсутствие? Слишком очевидная картина происшествия — мертвый подельник и сбежавший пленник. А если исчезнем мы оба? Вот тут уже есть над чем задуматься, и версии будут одна другой фантастичней. Как минимум, это даст мне небольшую фору, а значит решено…

Хромая и с трудом переставляя ноги, пострадавшие от чрезмерно сильного даже для моего тренированного тела напряжения, которое я испытал в момент своего отчаянного рывка, я вернулся к Вагону. С болезненным кряхтением присев на корточки у его головы, я положил ему руку прямо на ту кроваво-красную кашу, что сейчас представляла из себя большая часть его головы.

Всего только на долю секунды я отпустил свою Силу, но она рванула из меня таким потоком, что труп Вагона выгнулся дугой, как от разряда дефибриллятора, загребая ладонями стекло и окурки на полу. В заплывшем куске мяса с неприятным чавканьем раскрылся наполовину беззубый рот.

— Ы-ы-ы-а-а-а-х! — Мертвый похититель издал протяжный утробный стон, от звука которого у меня по спине табунами побежали мурашки, а желудок снова скрутился в мучительной судороге. Я еще никогда не заходил настолько далеко в процессе воскрешения… нет, никакое это не воскрешение… поднятия мертвецов. Да, всякое бывало со мной раньше — помогая Дамиру в раскрытии преступлений, я часто общался с трупами разной степени разложения, они порой от избытка Силы и стенали, и дрожали, и царапали себя ногтями. Я быстро привык к подобному. Но то что происходило перед моими глазами сейчас, это… это было просто за гранью. И выглядело оно в сотню раз ужасней, чем что бы то ни было виденное мной ранее.

Поднявшись на ноги, Вагон направил на меня единственный оставшийся у него глаз, что покрасневший от полопавшихся капилляров выглядывал из мясной мешанины его лица.

— Иди за мной. — Голос дрожал и срывался, но я старался держать себя в руках. Отступая спиной к выходу, я смотрел, словно завороженный, как следом покорно зашагал оживший мертвец. Мертвец, которого я только что поднял своей Силой. Он двигался вполне натурально, легкие, наполняемые воздухом, вздымали и опускали его грудь. Хоть в воздухе он уже не нуждался, но побороть въевшиеся в подкорку рефлексы не так-то и просто даже мертвому, особенно, если с момента смерти прошло так мало времени. Это мне удалось выяснить еще на крысах. Их тушки переставали имитировать дыхание только на девятый-десятый день после смерти, становясь апатичными и безынициативными, внушая ужас своим живым товаркам.

Если бы не его лицо, с которого свисали лоскуты кожи и мяса, полагаю, Вагона можно было бы принять за нормального человека, но в таком виде, пожалуй, он больше походил на киношного зомби.

— Веди меня к выходу, — обратился я к нему мысленно, как всегда общался с покойниками ранее.

И человек, в памяти которого я прочитал, что его некогда звали Анатолий Вагин, по прозвищу Вагон, безропотно шагнул в темноту извилистых коридоров, прочь от тусклого света обычной лампочки, запитанной от аккумулятора.

Вскоре мы вышли на свежий воздух, который мне показался таким сладким и чистым, что у меня аж закружилась голова. Оглядевшись вокруг, я понял, что мы действительно находились на территории какого-то заброшенного завода. Пока я наслаждался прохладой вечернего ветерка, мой мертвый проводник смиренно стоял рядом и ждал дальнейших распоряжений.

Осмотрев себя, я понял, что представляю собой весьма удручающее зрелище. Видно, что со мной не церемонились, пока везли сюда — весь мой любимый костюм был в масляных пятнах, грязи и пыли. Даже несколько раз повалявшийся на полу Вагон выглядел в этом плане гораздо презентабельней.

— Дай мне свою куртку.

Ходячий мертвец без промедления снял с себя одежду и протянул мне.

Накинув прямо поверх пиджака черную ветровку, которая была на размер, а то и два, больше, чем мне требовалось, я обнаружил в одном кармане чужой телефон, а в другом ворох мятых купюр. Хм… деньги мне пригодятся, ведь мой кошелек исчез вместе с телефоном, а я даже не имею понятия, в какой части города нахожусь, так что, с большей долей вероятности, придется ловить попутку. А вот телефон Вагона… полагаю, он мне немного поможет запутать моих врагов, чем я просто обязан воспользоваться.

— Забери, — я протянул трубку покойному Вагону, — а теперь слушай, что ты должен сделать…

***

В сгущающихся сумерках безымянной промышленной зоны, прямо возле глубокого бетонного коллектора, стояла одинокая фигура. Одетая в одну только хлопковую футболку. Она совершенно неподвижно возвышалась над окружающим ее мусором, торчащей изогнутой арматурой и кусками расколотого бетона. В руке у нее был зажат телефон, который с некоторым трудом, но все же ловил здесь сигнал сотовой сети.

Вдруг трубка завибрировала, низко зажужжав, и не успели отзвучать первые аккорды какой-то блатной мелодии, как фигура нажала кнопку ответа и поднесла мобильник к обезображенному нечто. Назвать это месиво лицом не повернулся бы язык ни у одного даже самого отчаянного оптимиста.

— Алло? — Несмотря на ужасающий вид, голос фигуры был вполне обычный, только разорванные губы мешали как следует проговаривать слова.

— Вагон, баран ты тупорогий, ты где?! И где Секирин? — Звонивший орал в телефон так громко, что его голос без труда можно было услышать, находясь на расстоянии полутора метров от динамика.

— Секирин больше не проблема, я позаботился о нем.

— Ты че, удод, нажрался?! Что с голосом? Ты же еле языком ворочаешь!

— Обстоятельства, Чиж… так получилось…

— Какие, в жопу, обстоятельства?! Ты что, скотина, совсем берега попутал?!! Я тебя спрашиваю, где Секирин?!

— Чиж, ты тупой? Я же сказал, я о нем позаботился. Штырь велел его грохнуть, и я сам все сделал.

Собеседник на том конце аж подавился от подобной наглости.

— Вагон, мразота, ты набухался, так сразу смелым стал? Да я быстро тебя сейчас в чувство приведу. Ты че, засранец, таким образом решил перед Альбертычем выслужится, жополиз позорный? Где ты есть?! Бегом ко мне!!!

— Нет, Чиж, я больше с тобой не работаю. И выслуживаться мне нет никакого резона ни перед кем. Ни перед тобой, ни перед Штырём, можешь так и передать. Я выхожу из этой херни.

— Чего-о-о?! Да ты совсем конченный, придурок, если считаешь, что тебе дадут…

— Я все сказал, Чижевский, — перебил Вагон своего бывшего подельника, — не ищите меня.

Сбросив вызов и отключив телефон, хоть в этом и не было особого смыла, потому что там, куда он шагнет, связь наверняка не ловит, ходячий мертвец без колебаний нырнул в темный зев коллектора. Пролетев метров шесть, его тело со звучным шлепком плюхнулось в зловонную вязкую жижу, которой было заполнено дно. Немного побарахтавшись, распоротое в нескольких местах тело приподнялось на локтях и поползло в непроглядный мрак узкого ответвления, постоянно напарываясь на острые камни и стёкла, оставляя за собой след из сизых кишок.

Одному богу известно, какие инфекции и бактерии жили в этом отстойнике, но мертвецу на это было уже плевать. Он полз до тех пор, пока был способен протискиваться сквозь узкую трубу стока. Его внутренности давно уже размотались и остались лежать, парящей на холодном воздухе тропинкой, а он все продолжал ползти.

Наконец, Вагон застрял, повстречав на своем пути огромный засор из грязи, песка и бурой слизи. Как он ни старался прорваться вперед, срывая ногти, но больше не был в состоянии сдвинуться ни на сантиметр.

— Я больше не могу двигаться.

— Тогда ты можешь уходить.

Получив мое разрешение и испустив последний, не требующийся ему на самом деле, вздох, Вагон облегченно уронил лицо в зловонную жижу и затих.

***

Незримая связь с покойным бандитом прервалась. Все, что он пережил (если это слово вообще применимо к трупу) в последние мгновения своей псевдожизни, я пережил вместе с ним, хотя находился уже далеко от того места, сидя в салоне обычной потрепанной «семерки».

После того, как я перестал ощущать Вагона, меня передернуло. Вся та мерзость, по которой он полз, прокалывая себе руки, разрезая колени и теряя с каждым сантиметром внутренности, прокатилась десятками противных волн по мне, будто это я пробирался по той узкой сточной трубе. Было не больно, а только лишь мерзко и противно.

Мое судорожное перетряхивание не укрылось от внимания пожилого водителя, судя по виду и характерному акценту, грузина.

— Ты чего дергаешься?

— Да так… — расплывчато ответил я, — с большим трудом отодвигая на задворки памяти неприятные ощущения, — вспомнил кое-что неприятное.

— А-а-а-а, вон оно что. Ну да, бывает.

На этом разговор сам собой заглох. Грузин явно что-то хотел спросить, но я не был настроен на продолжение беседы.

— Что, проблемы у тебя? — Водитель все-таки не выдержал затяжного молчания и снова предпринял попытку коммуникации.

— А у кого их сейчас нет?

— Это ты верно говоришь… я вот, представь, машину свою разбил! Пришлось у сына эту забрать. Ему ни к чему, он за ней даже толком не ухаживает, а мне по работе надо. Вот и приходится сейчас день за рулем, день под машиной ковыряюсь, шаманю.

— А в сервис почему не отогнал?

— А? Свою-то? Так нет, свою я в сервис сразу сдал. Ковыряюсь в этой, потому что если на самотек пустить, то и она встанет. Вот у меня у деда Волга была, вот он за ней следил, так следил! Вот клянусь, ей уже лет пятнадцать было, а она вся сверкала, как будто с конвейера только сошла! Умели же раньше люди…

Слушая вполуха воспоминания и размышления водителя о том, как раньше было лучше, я изредка поддакивал, согласно кивал головой, а где надо возмущался вместе с ним. Когда тому показалось, что контакт налажен, он вдруг спросил:

— Слушай, а ты знаешь на кого похож? На этого, как его там… Топоров или Бердышев, вечно путаю. А, точно! Секирин, во! Экстрасенс с телевидения который.

— Медиум. — Привычно поправил я.

— А?

— Знаю, говорю. Мне часто говорят, что похож.

— Во-во, так и я том же! — Грузин часто закивал головой. — Так похож, что я сперва думал, что ты это он и есть.

— Да брось, у того экстрасенса машина своя, а то и не одна. Стал бы он ее где-то у черта на рогах попутку ловить?

— Вот и я так подумал, поэтому и решил, что просто похожи! Ты бы мог у него дублером подрабатывать, а? Подумай, вдруг выгорит! Все, приехали, твоя станция.

— Спасибо. — Я поблагодарил водителя, имени которого даже не удосужился узнать, и протянул тому ворох мятых купюр из кармана. — Вот, возьми за хлопоты.

Тот смерил взглядом деньги, зажатые в моей руке, и покачал головой.

— Оставь себе, я вижу, тебе нужнее.

Вот так, определил во мне нуждающегося. Не говорить же ему, что мой костюм стоит… стоил дороже, чем его автомобиль? Не то чтобы мне хотелось этим покичиться, просто это факт. Так ведь и обидеть ведь можно человека, а отблагодарить все равно хочется, но не палить при этом свое и без этого висящее на волоске инкогнито. А вообще, стоит задуматься, как немного грязи, пыли и куртка не по размеру меняют образ человека. И вот ты уже не шоумен с многомиллионным состоянием, а человек, вызывающий жалость.

— Брось, от пары тысяч не обеднею. — Продолжал я настаивать, опуская тот факт, что в моей руке, навскидку, было зажато раза в три больше. — От меня не убудет, а хорошему человеку за добро отплачу.

— Добро не нужно оплачивать, оно от чистого сердца делается, — стоял на своем водитель. — Сегодня я помог, завтра мне так же кто-нибудь поможет. Меня так отец воспитывал.

— И все же, не обижай отказом.

— Ладно… — грузин поколебался, а потом двумя пальцами вытянул из моей руки пятисотрублевую купюру. Меньше там просто не было. — Вот, на этом и разойдемся.

— Ну, как знаешь. — Я не смог сдержать улыбки. — Спасибо еще раз.

— Пожалуйста!

Хлопнула дверь и старенькая «семерка», выплевывая из выхлопной трубы клубы дыма, загрохотала дальше по дороге.