Глава 11. Стало страшно

Дрожь сковала тело, не давая забраться на это жуткое кресло. Доктор молча отошел к стене — и крикнул:

— Сестра! — не глядя, кидает уже мне, — Ирина Петровна поможет тебе подготовиться.

Меня бросило в пот, по спине пробежала колючая дрожь и мурашки разбежались неконтролируемым потоком.

Медсестра появилась внезапно как в плохих страшных фильмах.

— Ну-ка, девочка, садись как следует, а то доктор не любит ждать.

Её пальцы впились в мои бёдра, грубо приподнимая, и я почувствовала, как холодная кожа кресла прилипает к оголённой коже.

Она наклонилась, и от неё запахло спиртом и чем-то резким, аптечным — нос защекотало.

— Раздвигай, — бросила она, одной рукой укладывая мою ногу на опору, а другой резко оттягивая вторую.

Металл брякнул, защёлкиваясь на лодыжках.

— Шире. Ещё шире. Доктор должен видеть всё.

Я попыталась сжать колени, но её ладонь шлёпнула по внутренней стороне бедра — звонко, почти по-хозяйски.

— Не сжимайся, — она потянула резиновые перчатки, заставляя их щёлкнуть у меня между ног. — Иначе придётся зафиксировать.

Где-то за спиной доктор закашлял, поправляя инструменты. А Ирина Петровна уже нависла надо мной, поправляя мой таз, будто выставляя товар на витрину. Её дыхание горячее, но ровное — как у человека, который делает это в сотый раз и знает, что сопротивление бесполезно.

Я лежу, раскинутая, хоть и все по доброй воли, но мне кажется, я здесь — принужденная. Голубоватый свет ламп делает кожу мертвенно-бледной.

К креслу подходит доктор:

— Готова к осмотру? — поправляет перчатки, его тень падает мне на лицо, когда он подходит к изголовью.

— Начнем с вагинального зеркала, — он берет инструмент с лотка. Металл блестит.

Наносит на него густую каплю смазки.

— Расслабься.

Мои глаза медленно округляются, ведь я девственница и он… он это знает…

Скидываю ноги с опор, складываю крестиком, смотрю на него моляще:

— Не бойся, — говорит он, доставая металлический инструмент с ручкой и круглым наконечником. — Это маленький расширитель, он ничего не пропорет.

От такого слова у меня все внутри сжалось. Нервно сглатываю, смотрю на него.

Большими ручищами он подносит металлическую штуку мне прямо к лицу и начинает раскрывать:

— Видишь? Совсем не страшно.

В страхе отшатываюсь, сама ощущаю, как нервно дышу.

Ладонь врача тяжело ложится мне на грудь, буквально впечатывая меня в спинку кресла. Под ее тяжестью возвращаюсь в исходное положение он вскидывает бровь — тут же кладу ноги на опоры.

И вот опять я раскрытая перед ним.

Я чувствую, как внутри всё сжимается от ужаса — мышцы, живот, даже дыхание.

Эта... штука...

— Расслабься, — его голос звучит слишком спокойно, будто он говорит о погоде. — Иначе будет больно.

Я слышу, как за спиной звякает металл, чувствую, как кончик инструмента скользит по коже — холодный, чуть липкий от геля. Сердце колотится так громко, что, кажется, заглушает всё вокруг.

— Дыши, — командует он.

Но я не могу. В груди колет, в висках стучит. Я цепляюсь пальцами за край кушетки, ногти впиваются в пластик.

— Нуу, начнем, — он говорит себе под нос.

И вдруг жгучая рвущая боль. Белая, острая до тошноты. Я вскрикиваю, но он уже двигает инструмент глубже, с каким-то ужасающим, методичным напором.

— Потерпи, — говорит он абсолютно спокойно. Как будто это нормально совать девственнице внутрь зеркало, видеть, что ей уже больно и продолжать…

— Дыши. Сиди спокойно. Иначе… Ирина Петровна!

Тут же застываю, чтобы эта мегера меня не трогала. Пытаюсь задержать дыхание, но болезненный всхлип все же вырвался из груди.

— Она девственница. Тут надо раскрыть и хорошенько все увидеть. А она дерганая — вон какая, — кивает на меня.

В голосе нет злобы, но есть недовольство.

Медсестра молча кладет руки мне на плечи, обхватывает — принудительный захват сзади — и вдавливает меня голой спиной в холодную спинку из кожзама.

— Тихо сиди. Расслабь все…

Какой ужас. Боже… Я не могу…

Не могу больше сдерживаться и терпеть это. Губы сами собой шепчут:

— Я же девственница… Мне нельзя…

На миг доктор замирает, а медсестра перегибается сзади и смотрит мне в лицо:

— Ишь чего! Умные какие!

— Какая у нас говорливая пациентка, — врач смотрит на меня, сидит между моих ног — как в идиотской неприличной рамочке.

— Вот это да, — удивляется медсестра, — а то наш врач не знает кого и как смотреть! Вот умница нашлась!

Она еще сильнее вжала меня в кресло, а голос ее стал будто громче:

— Додумалась! Доктору советы давать! Сиди спокойно, у тебя впереди пять дней лечения. А ты уже вся никакая…

— Да, рановато, — соглашается с ней врач, — обычно в первые дни все у нас тут еще огурцом…

Его фраза меня пугает так, что во рту все пересыхает.

Что он этим хочет сказать??

Кто у них — “все”, и кто — “огурцом”?

У меня в голове кавардак, я еле понимаю о чем он продолжает:

— … а уже потом — да, начинаются нервные истощения. Никто не спорит, медицина — это непросто. Но нужно!

— Еще как нужно! — слишком браво соглашается медсестра, — тем более для тебя, для такой нервной!

— Дада, нервные — это наш профиль. Потом после нас выйдешь совсем другая.

— И как нужно будет полечиться — будешь заглядывать сюда.

Ничего не понимаю из их слов, но чувствую что-то необъяснимо пугающее.

— Ну все, успокоилась?

Он смотрит мне в глаза.

Стыжусь, сглатываю, опускаю:

— Теперь давай спокойно посмотрим. Не бойся. Зеркальце маленькое. Ничего там не порвет.